Наследие

      Дин уже в который раз спрашивает себя – почему именно он? И не себя тоже спрашивает. Смотрит в тёмный потолок и усмехается. И откидывается на бок, не обращая внимания на боль. Дышать противно, в лёгкие пробирается омерзительный привкус гнилой соломы. Дин закрывает глаза и вновь произносит вопрос, одними губами.       — Почему я?       Он помнит, что уже когда-то говорил эти слова. При первом проявлении магии, при появлении чёрных перьев. И тогда, когда перья становятся чёрными окончательно. И в ответ на косые взгляды во время вынужденного появления в городе. И ответ отца он тоже помнит:       — Это всего лишь взгляды и их не нужно остерегаться.       Отец оказывается прав – остерегаться нужно далеко не взглядов…       Кованая дверь клетки противно скрипит и распахивается, впуская внутрь высокую фигуру в тёмном. Дин с трудом разлепляет ресницы и приподнимает голову. Слабый свет факелов, закреплённых на стенах каземата, не разгоняет тени из углов, не позволяет рассмотреть лица пришедшего. Дин усмехается и вновь прикрывает глаза, даже не стараясь казаться заинтересованным. Какая разница, кто на этот раз? За прошедшую неделю его навещают слишком часто.       Плечи ноют, стянутые верёвками запястья саднят – лопнувшую кожу обжигает при каждом движении. Невозможность расправить крылья, размять их и встряхнуть саднит сильнее, чем раны. Впервые за свои двадцать четыре года Дин такой беспомощный.       Пришедший замирает над пленником, так и не произнося ни слова, и Дин снова открывает глаза, чувствуя, как корочка запёкшейся крови на виске идёт паутинкой трещин.       — Добрый вечер, — слова режут по горлу, из которого за последние дни не вырывается ничего, кроме стонов боли. — Вы без компании? Где же мой заботливый палач?       То, что ему не отвечают, Дина не удивляет. Да он и не ждёт ответа: те, кто приходят в его клетку, сами жаждут получить ответ. Согласие. Только вот Дин не хочет давать ни то, ни другое.       Верёвки скрипят, когда Дин пытается перевернуться на бок чуть сильнее. Крылья неуклюже продавливаются под телом и кости ломит от врезающихся в них узлов. Чёрные перья устилают пол клетки поверх слоя соломы. Сколько их выпало? Дин не считает. Но ловит себя на мысли о том, что когда упадёт последнее, он, возможно, вздохнёт с облегчением.       Чёрные. Смоляные. Уже не блестящие.       Визитёр всё так же молчит, приближается к связанному пленнику на пару шагов. Дину удаётся разглядеть под накинутым на голову капюшоном белую колоратку, пойманную отсветом факела. Дин усмехается – сколько ещё священников будет стоять в этой клетке? Сколько ещё отказов он выплюнет на сутаны?       — Идите к Дьяволу, святой отец, — тихо шепчет Дин и откидывается на солому. Сил хватает только на то, чтобы следить глазами за тёмной фигурой.       Священник замирает над Дином, словно бы вглядываясь в лицо, покрытое багровыми подтёками. Дину хочется скривить разбитые губы, но он не может уже даже этого – всё, что осталось в избитом теле, идёт на самообладание, не позволяющее скорчиться под ногами сильнейшего. Дин давно сдался и не верит в то, что выйдет из клетки. Живым – не выйдет.       Клирик молчит, и Дин чувствует напряжение, волнами расходящееся от тёмной фигуры. Чувствует странное, тяжёлое, удушливое напряжение. И не может от него избавиться. Равно, как и от немоты в суставах.       Священник склоняется над Дином и тот вдруг чётко видит его лицо. Сведённые брови, бледные губы, подбородок, покрытый короткой щетиной. И синие глаза, в которых застывает то ли сочувствие, то ли извращённое удовольствие.       Дин усмехается и старается не отпускать этот непонятный взгляд.       — Что-то вы ко мне зачастили, святой отец.       Бледные губы дрожат и Дину почти слышится что-то в ответ, но в последний момент священник сжимает губы, не произнося ни звука. Дин уже привык к этому молчаливому созерцанию. От визита к визиту ничего не меняется. И Дин даже рад – этот священник единственный, кто ничего не требует. Не просит, не угрожает. И даже не предлагает обменять жизни родных Дина на служение Церкви.       Да, Дин благодарен. Но свою благодарность он не показывает. Единственным желанием вот уже многие часы у него является скорейшее прекращение этого фарса. Всем уже давно понятно, что Дин не ответит согласием. Так к чему приходить снова и снова? Церкви нужны покорные и трепещущие. Дин не знает, что такое склоняться в раболепном послушании.       Вся вина Дина лишь в том, что он оказался потомком ангелов, когда-то сошедших на землю. Он получил от своих предков немного - слабый дар исцеления. Он жил без знания о своей уникальности долгие годы, и обрёл вдруг крылья, выросшие за считанные месяцы - скрытое наследие священных прародителей. И как и все те редкие, что внезапно приблизились к ангельской сущности, был призван в лоно Церкви, для служения на её благо. Как служили ей когда-то древние крылатые создания.       Только Дин согласие не дал, поставив свою свободу выше всего, что ему предлагалось.       И стал отступником.       Еретиком.       Чернокрылым.       Скорчившимся на грязной соломе, спелёнутым по рукам и крыльям, отчаявшимся и не ждущим спасения.       Церковь не прощает – слишком сильна её власть над разумами, слишком велика её жажда удержать эту власть. Любая угроза должна быть ликвидирована, любая опасность – предотвращена. Потомки ангелов исправно служат, получив за служение заверение в неприкосновенности для собственных семей. Они совершают крестные ходы по большим праздникам, являют чудеса по велению и указке, беспрекословно выполняют поручения и представляют собой подтверждение незыблемости святости и благословенности Церковного правления. Крылатые символы покровительства Небес. Крылатые символы Веры.       Невольники под крестами.       Чего ещё желать, если твоя кровь – ангельское наследие, столь редко проявляющееся и считающееся чудом? Куда идти, если вдруг на твоём теле появляются два крыла, меняющих не только твою жизнь, но и жизнь всех, кто тебя окружает? Крылья не спрашивают, они просто вырастают. И остаётся один путь – под крышу святой обители, под золотые оковы.       Драгоценные оковы, которые Дину пришлись не по нраву.       Вместо них на руках сейчас железные кандалы, на плечах пеньковая верёвка, на крыльях тонкая медная сеть и тугие узлы ремней.       Церковь не прощает. Не оставляет выбора. И не отпускает.       Дин кашляет и усмехается, даже не пытаясь казаться сильным. Священник сжимает губы и ведёт плечом. Дин чувствует, что человек не этого ждёт, привык уже к строптивому нраву пленника. Хотя, с ним-то пленник как раз не бывает строптивым – спокойным, да. Но только потому, что святой отец не требует ничего. Просто иногда приходит в клетку и стоит над узником.       Может быть, именно потому Дин сейчас не старается извернуться так, чтобы плюнуть в очередное лицо.       Священник коротко выдыхает и извлекает из складок сутаны небольшую фляжку.       Дин знает, что в питьё что-то подмешивают, и именно поэтому не принимает воду ни из чьих рук. Ни воду, ни еду, хотя кормить его и так не заботятся – две корки хлеба за неделю, не королевская трапеза. Но сейчас Дин слаб настолько, что не может даже вырвать голову из внезапно осторожных рук. Бережные пальцы приподнимают за подбородок и губы обжигает прохладная вода. Дин чувствует сладковатый привкус, чувствует, как иссушенный рот наполняется влагой, как боль иголочками пробирается в горло. Дин кашляет, захлебнувшись, и священник на несколько секунд отстраняет флягу, чтобы затем вновь начать поить узника.       Дин старается не думать о том, чем его поят. Сладкий привкус становится отчётливее, язык щиплет холодом, онемение подчиняет себе голосовые связки. Дурман, льющийся из фляги, мгновенно завладевает разумом и Дин вдруг думает, что это не так уж и плохо - не иметь ни одной мысли, кроме безразличия.       Священник бросает пустую флягу на солому и Дин провожает её равнодушным взглядом.       В ладони святого отца сверкает тонкое лезвие. Но безразличие Дина уже настолько сильно, что ему всё равно, зачем нужен нож. Дин думает об одном – лишь бы удар был короткий и точный.       Но вместо этого, священник взрезает узлы верёвок плечах и крыльях.       Дин впервые за неделю вдыхает полной грудью и выдыхает без свистящего стона – мышцы хоть и обожжены недвижимостью, расслабляются, и крылья облегчённо распахиваются. Впрочем, Дин тут же жалеет, что столь быстро развернул их – дикая боль судорогой проходит по спине, заставляя его закусить губу и зажмуриться. Скованные руки наполняются тяжестью и кандалы становятся неподъёмными.       Сейчас Дин может только хватать ртом воздух, лёжа почти на животе, распластав крылья над собой, укрыв им практически всё пространство клетки. Лежать и слышать тихое дыхание священника, наполненное... благоговением?       Если бы Дину не было так всё равно, он бы изумился. Но наркотик уже властвует над организмом, и поэтому Дин не придаёт значения этому завороженному дыханию. Сейчас уже ничего неважно.       Священник осторожно убирает остатки сети с крыльев, освобождая перья, действуя так аккуратно, что Дину кажется, словно он боится причинить ещё больше боли.       Куда больше?       Дин медленно поворачивает голову, чуть приподнимаясь на локтях и коленях. Руки по-прежнему скованы и опираться сжатыми кулаками на солому удобно. Если бы Дину не было всё равно, он бы мог попытаться бежать.       Священник помогает ему подняться на колени и осторожно усаживает его на согнутые ноги. Дин борется с желанием прислониться к телу за спиной, но святой отец сам наклоняет узника на себя и придерживает за плечи, не позволяя упасть обратно на пол.       Происходящее перестаёт интересовать Дина тогда, когда ладони мужчины ложатся на его тело, даря новые россыпи боли – кожа горит от многочисленных повреждений и гематом.       Святой отец придвигает к себе низкое ведро, принесённое с собой в этот раз, и Дин слышит, как внутри мягко плещется вода. Мокрая тряпица оглаживает его плечи, стирая корки запёкшейся крови, открывая фиолетовые синяки и багровые внутренние кровоподтёки. Дин устало кривит губы, пытаясь что-то произнести, но боль и наркотик позволяют только простонать и откинуться на плечо священника ещё сильнее.       Это могло бы быть похожим на доверие.       Клирик омывает истерзанное тело, осторожно обходя открытые раны, оставленные раскалёнными лезвиями и щипцами палача. Церковь умеет добиваться согласия, но иногда и она просчитывается. Дин помнит каждый вопрос, выжженный на теле железом, каждую ухмылку, сопровождаемую новой раной. И ухмыляется сам – не дождались.       Но этот служитель Церкви дотрагивается до обнажённых плеч почти ласково, чуть отстранив Дина от себя, придерживая его ладонью между лопатками и касаясь пальцами оснований крыльев. Дин вздрагивает от этого прикосновения. Раньше ему так нравилось чувствовать руки на себе. Теперь Дину мерзко и больно, но апатия глушит все чувства. Какая теперь уже разница? Вот только несдерживаемая дрожь иногда проходит по позвоночнику в ответ на касания - Дин не может её подавить. Священник ведёт кончиками пальцев по плечевой кости, едва касаясь измятых коротких перьев и Дин дрожит сильнее, сам не зная, от боли ли, или от невозможности отстраниться. Слишком интимно и слишком… доверительно. Дин не понимает, что происходит, и усмехается про себя, предполагая, что это новый вид пытки. Изощрённый и ласковый, выводящий намного эффективнее, нежели жестокость.       Сидеть на подогнутых коленях неудобно, но Дин не может пошевелиться, и только слегка уходит из-под рук священника. Тот тут же возвращает Дина обратно, словно боясь выпустить из объятий. Сильные пальцы гладят жёсткие перья, невесомо взъерошивая их, и без того всклокоченные. Дин на мгновение улавливает в этом оглаживании что-то странное, тёплое и такое неуместное здесь, в этой клетке, почти любовное и страждущее, но в следующий миг священник прижимается к Дину так близко, что тот чувствует лопатками его тяжело вздымающуюся грудь.       — Мне так жаль…       Дину хочется вскинуть голову, убедиться в том, что горечь в словах ему не грезится, не является наркотической галлюцинацией, что священник действительно сожалеет… О чём? Это Дин тоже хочет понять, но он не может. Не может даже шевельнуться под успокаивающими ладонями, бережно приглаживающими угольно-чёрные перья.       — Так жаль…       Голос звучит над ухом, заставляет дрожать и недоумевать, заставляет прижиматься к груди ещё сильнее. Дин понимает, что это наверняка действие дурмана, но ничего не может с собой поделать – заботливые руки слишком убедительны. Не лживы. Клирик вновь берётся за тряпицу и Дин почти с благодарностью подставляет израненное плечо под тёплую воду. Он не хочет понимать происходящего, не хочет запоминать невесомые поцелуи, касающиеся чувствительного подпушка у основания крыльев, не хочет думать о пальцах, оглаживающих длинные тонкие остевые перья. Он просто прикрывает глаза и впервые за последнюю неделю выдыхает спокойно.       Обречённо.       Да, это самая жестокая пытка, которой он подвергается. Пытка заботой.       Дин должен был бы чувствовать отвращение, но он лишь подставляется под ласки. Сам не осознавая и почти не желая. Почти.       Он прикрывает глаза и не смотрит, как розовые уже ручейки текут по его груди, как намокают льняные грязные брюки, как смывается кровь с обожжённой шеи. Как ладони оглаживают грудь, задевая тёмные соски, скользят по впалому животу, стирая касаниями грязь и боль. Как аккуратные пальцы вновь возвращаются на плечи, перебирают спутанные волосы на затылке, вытаскивая из них солому он тоже не видит – чувствует и льнёт к этим прикосновениям.       Будь они все прокляты.       — Прости меня.       Голос продирается сквозь накатившую полудрёму раскалённой змеёй. Как недавние клещи выдирает из долгожданного забытья, пришедшего под осторожными руками. Дин едва находит в себе силы, чтобы приоткрыть глаза.       Святой отец обнимает его, прижимая к себе и касаясь губами плеча, и Дин не чувствует омерзения. Он не чувствует уже почти ничего, кроме усталости. Успокоившиеся раны больше не зудят и Дин с безразличием понимает, что его тело омыто тем же раствором, который он выпил.       Плевать.       Священник отстраняется, придерживая пленника за плечи, не позволяя вновь упасть на солому, и осторожно поднимается на ноги. Дин не помнит того момента, когда мужчина тоже опустился на колени за его спиной, но это его не заботит. Святой отец бережно удерживает Дина за локти, когда тот пытается встать. Обнимает и привлекает к себе, надёжно прижимает и не позволяет снова оказаться на грязном полу. Скованные руки безвольно тянут вниз, но клирик не разрешает Дину осесть на подкашивающиеся ноги.       Дину очень хочется спросить – зачем всё это, но он и так понимает.       Дин не старается запомнить путь, по которому его ведут из казематов. Сложенные за спиной крылья безвольно трепещут, задевая каменные выступы подземельных стен, перья крошатся, опадая на щербатые плиты. Дин огибает косяки только с помощью священника и вновь чувствует почти благодарность. Хотя, святого отца действительно нужно благодарить – за то, что он ведёт Дина к финалу этого фарса.       Ступени заканчиваются незаметно, Дин отсчитывает их в полудымке, застилающей глаза. Наркотик уверенно затмевает реальность, позволяя лишь равнодушно следить за ней, не реагируя ни на один внешний раздражитель и не сопротивляясь. Хотя, если бы Дин не запомнил ничего, он бы не сожалел.       Кованая дверь подземелья распахивается, выпуская пленника и его сопровождающего в широкий коридор, ведущий к высоким деревянным створкам. Дин переставляет уставшие ноги по инерции и если бы не поддерживающие руки, он давно бы скорчился на полу, упав и не желая подниматься.       Храмовый потолок встречает Дина молчанием. Зала, уставленная свечами и скамьями – страхом и презрением. Дин чувствует это на своей обнажённой коже, на своих дрожащих крыльях. Его боятся и его ненавидят.       Если бы он только мог понять – за что?       Дин ощущает десятки взглядов, но поднять голову и приоткрыть глаза выше его сил. Он просто идёт за ведущим не оглядываясь. Да и зачем? Он и так знает – куда.       — Благодарим вас, отец Кастиэль.       Хриплый голос нарушает отвлечённое состояние созерцания и Дин всё-таки, разлепляет ресницы. Даже не для того, чтобы убедиться, нет. Чтобы просто взглянуть.       Полукруглое помещение затоплено тенями, играющими на лицах и руках. Дин не старается разглядеть каждого из присутствующих, не стремится пересечься взглядами – ни к чему. Он и так чувствует эти взгляды на себе, слышит тихие перешёптывания и выдохи, полные тщательно растравленной ненависти.       Чернокрылый еретик предстал перед судом инквизиции. Еретик, так и не принявший то, что ему предлагалось. Приговорённый априори к смерти. Без права на помилование.       Это не процесс, это казнь. Процессы закончились уже давно.       Дин знает, что стоит на невысоком помосте пред собравшейся аудиторией, знает, что высокий потолок залы укреплён железной решёткой, знает, что факелы снимаются со стен очень быстро и младшие братья Ордена не пропустят ни единого движения пленника. Сбежать не удастся. Да и не хочется.       Священник – теперь Дин знает его имя – отходит в сторону, на лишнее мгновение задержав свою ладонь на запястье Дина. Ноги предательски дрожат, но Дин выпрямляется, вскидывая голову и раскрывая глаза полностью, расправляя крылья и сжимая губы. Или ему только кажется? Наркотик играет с разумом, и Дин не может поручиться за своё ощущение реальности.       Но, похоже, что он действительно вскидывается, потому что вздох, прошедший по зале, служит подтверждением удивления.       — Есть ли смысл спрашивать тебя, падший, о твоём согласии?       Дин знает этот голос, знает, кому он принадлежит. Дин хочет усмехнуться, но разбитые губы только кривятся в ответ на слова Верховного Инквизитора, спрятавшегося в тени кафедры. Хочется вновь плюнуть в лицо, как это Дин делал не единожды за прошедшую неделю.       — Вы видите, братья, что слова мои были правдивы. Отступник не принял лоно Церкви, наводя хулу на священные писания. Он презрел постулаты и отрёкся от истины, он пошёл против Господа нашего Бога. Он наделён крыльями не по праву, их ему даровал не Господь.       Дин очень хочет спросить о том, кто же тогда даровал ему крылья, но ответ он уже знает.       — Сатана коснулся его спины, братья. Это – ангел Ада. Небеса проклинают отродье, отрекаются от него. Отречёмся и мы. Ему не место среди тех, кто призван нести свет и слово Его.       Дин усмехается, поднимая голову и всё-таки умудряясь обвести залу спокойным взглядом. Тени пляшут перед глазами, искажая лица, но Дин почти отчётливо видит каждое: бледное, злобное, искривлённое желчной ненавистью. Видит оскаленные рты и тёмные глаза, видит сведённые брови и слышит шипение, срывающееся с губ. Видит презрение, видит неприятие, видит омерзение. Дин хочет спросить – за что? Что он сделал, чтобы заслужить такое, почему именно он? Только из-за цвета крыльев? Как Лилит, которая рождена была алокрылой? Невиновная, так же отказавшаяся и проклятая в веках? Пропавшая и не вернувшаяся? Чем он заслужил эту ненависть, сочащуюся сквозь его раны? Желанием остаться свободным и не служить никому? Что он сделал? Почему именно он?       Дин молчит, выкорчёвывает из себя вопросы каждой новой мыслью. На них всё равно не ответят – всё уже решено. Задолго до того, как Верховный Инквизитор собрал Орден для показательной казни – с первым отказом. Церкви нельзя отказывать. Даже единожды.       Дин коротко выдыхает и резко расправляет крылья, позволяя себе насладиться свободой под взглядами тех, кто этой свободы не видел никогда. Шелковистые перья шуршат, раскрываются над головой, заполняют собой практически весь воздух зала, прогоняют тени под потолок, вырывают из глоток испуганные вскрики. Дин с удовольствием слушает их, ловя каждый, позволяя себе хотя бы напоследок продемонстрировать свою несломленную гордость.       — Взгляните на этого гордеца, братья. Его чёрные крылья – омерзительное святотатство. Он смеет показывать их, смеет вводить ими во грех!       — Уничтожить!       Дин усмехается, дрожа перьями, ведя крылами над головой, обмахивая вновь горящие плечи. Он слышит, как за его спиной Кастиэль выдыхает то ли в восхищении, то ли в горестном сожалении, и мысленно просит, чтобы этот выдох услышал только он. Второй казни за сегодня будет много.       — Отец Кастиэль, Отец наш и Орден избрали вас. Готовы ли вы исполнить волю нашу?       Дин вздрагивает и закусывает губу.       "Прости меня…"       Толстая цепь, закреплённая в кольце, вплавленном в каменный пол, перехватывает сковывающие запястья кандалы, надёжно фиксируя Дина на месте. Послушник, накинувший путы, спешит отойти назад к стене, даже не проверив крепление. Да этого и не требуется – Дин не вырывается, замерев на месте, выпрямив спину и расправив крылья, не глядя ни на кого из зала и чувствуя на лопатках только один-единственный взгляд.       Кастиэль ступает на помост за спиной пленника. Дин ощущает напряжение, вновь охватившее святого отца, и криво усмехается. Прикосновения, оставленные Кастиэлем на перьях, вспыхивают жаром – Дин чувствует этот огонь и понимает, что это последнее, что он может воспринять этим телесным наследием чужой святости.       Кастиэль произносит первое слово тихого заклинания и Дин вздрагивает – тонкая судорога проходит по маховым перьям.       Кастиэль делает ещё один шаг по направлению к прикованному пленнику. Новое слово срывается с губ. Дин пытается расслышать это слово, понять его, но боль, пронзившая плечи не позволяет почувствовать ничего. Напевное заклинание рассыпается по телу огненными искрами, пробираясь под кожу, жаля и прожигая.       Плечевые кости дрожат, перья идут мелкими волнами.       Кастиэль подходит ещё ближе, непрерывно шепча заклинание, словно боится сделать вдох и передумать. Словно стремится выплеснуть все слова разом, не останавливаясь, не позволяя себе остановиться. Словно боится отступить на пару шагов назад. Он выпевает слова, вплетая их в дыхание, творя древнюю магию, хранимую Орденом так долго, что даже Верховный Инквизитор не знает, откуда она пришла. Дин тоже не знает, но чувствует, что эта магия делает с ним.       Убивает. По перу.       Кастиэль так близко, что Дин ощущает его дыхание на своих плечах, так близко, что боль уже не накатывает – опоясывает, стискивает в своих объятиях.       Дин хочет вместо боли чувствовать руки Кастиэля – такие бережные и ласковые. В клетке священник не притворялся, не притворится он и сейчас, если обнимет Дина, отсечёт его от своих же слов. Но Кастиэль не обнимает, а льёт заклинание на крылья. Льёт беспрестанно, словно расплавленный воск.       Перья крошатся по одному. Опадают на пол, вспыхивая сверкающими искрами.       Дин не выдерживает нового слова и падает на колени. Нестерпимая боль оплетает спину, расползается по всему телу. Дин чувствует, как внутри взрываются крохотные иглы, распадающиеся на миллионы жалящих язычков, пробирающихся в каждую клетку тела. Заклинание изничтожает Дина, стирает его сознание, заполняет болью, отгораживает от прошлого, отгораживает от перешёптываний в зале, от тёмных глаз Ордена, от высокого купола. Свобода выталкивается болью, крылья дрожат, мечутся, судорожно метут по полу, не в силах взметнуться над головой. Оставляют за собой шлейф становящихся пеплом перьев, обжигают кожу болезненными судорогами. Крылья горят.       Дин пытается обернуться, взглянуть в лицо священника, пытается распрямить спину и вновь подняться, но вместо этого сжимается на полу в кричащий комок. Заклинание достигает своего апогея, слова уже не шепчутся – выплёвываются на корчащегося Дина, бьют по нему плетями, рассекая кожу, рассекая нервы, рассекая разум на кровавые борозды. Кастиэль выдыхает экзорцизм словно молитву за упокой, и Дин чувствует сквозь лавину боли ненависть, исходящую от священника.       Ненависть не к пернатому у его ног, а к себе.       Крылья сгорают по перу, по костям, боль выгибает Дина, закручивает в узел, свивает в кольцо. Кровь наполняет рот, прогорклый привкус наркотика сменяется железом. Сладость наполняется безумием. Запах гари забивает лёгкие.       Заклинание звучит в ушах, звучит внутри, звучит в крыльях. Звучит в Дине непрекращающейся болью. Звучит в голосе Кастиэля непрекращающейся виной. Звучит под сводами залы непрощённым проклятием. Звучит внутри и сжигает так же быстро, как слетают с губ последние слова.       Дин выдыхает с облегчением, чувствуя, как боль на мгновение пропадает. И падает на плиты под новой волной – окончательной и последней, затапливающей всё – даже тихое срывающееся дыхание Кастиэля, замершего за непривычно голой окровавленной спиной. Даже сознание, взорвавшееся напоследок холодным и резким:       — Амен.       Дин чувствует это последнее слово на себе и проваливается в бурлящую огнём пропасть забытья.       Дин неохотно открывает глаза, позволяя свету ослепить себя на долю секунды. Пульс бьётся в виски тяжёлым набатом, отсекая моментально всплеснувшееся в памяти заклинание, слова которого Дин так и не может осознать. Напевная речь стихает, сменяясь мерным гулом и Дин медленно поворачивает голову.       Он лежит на животе, укрытый тонкой простынёй. Помещение, в котором Дин находится, пахнет жасмином и ветром. Дин скорее чувствует, нежели понимает, что потолок смыкается над ним где-то вверху, и в этом своде нет решёток – только светлые окна.       — Не шевелись пока.       Голос заставляет Дина вздрогнуть и тут же нарушить тихий приказ. Дин приподнимается, пытаясь увидеть говорящего. И почти сразу же режущая лезвиями боль пронзает всё тело, вырывая рычащий стон.       — Я ведь сказал тебе – не шевелись. Пару дней ты должен лежать.       Кастиэль словно ощущает необходимость Дина и приближается к невысокой кушетке, на которой размещён бывший крылатый. Дин закусывает губу и смотрит снизу вверх на священника. Тот обнажён по пояс, в руках небольшой отрезок светлой ткани. Дин скашивает глаза и замечает у распахнутого окна глиняный кувшин и неглубокий таз.       Дин усмехается, но смешок тут же сменяется стоном – изуродованная спина, скрытая под тонкими льняными бинтами, отзывается на каждое движение вспышкой, раскалывающей разум.       — Ты мёртв, запомни это, — Кастиэль стоит над Дином и смотрит на его лицо, искажённое болью. — Без крыльев ты мёртв. Я убил тебя там – перед Орденом. Забудь свою прошлую жизнь и постарайся привыкнуть к новой.       Дин вновь слабо усмехается, улавливая в спокойном голосе твёрдость, ранее не звучащую. Видимо, теперь Кастиэль имеет право на эту твёрдость.       — Орден не интересует то, что происходит за стенами монастыря, — Кастиэль ещё пару секунд смотрит на Дина и отходит обратно к окну, берёт в руки кувшин и склоняется над тазом. Свет падает на фигуру священника и Дин смотрит на искрящиеся капли воды, стекающие по лопаткам к пояснице.       Завораживает.       — Орден видел, как твои крылья сгорели. Орден видел, как сжигали тело без крыльев, — Кастиэль зачерпывает воды и умывает лицо. — Им нужны были доказательства твоей смерти – они получили их. А тот бедняга нищий был достоин таких похорон… — священник приподнимает кувшин и льёт себе на шею. — Здесь ты в безопасности и будешь в безопасности, если не покинешь монастырь, — Кастиэль фыркает, вода плещется на пол. Дин понимает, что улыбается, не осознавая причины этой улыбки.       Дин хочет сказать что-то о том, что прятаться подобно крысе он не собирается, но слова застревают в горле. Во всё ещё ноющем горле, но позволяющем произнести ни звука. Боль не хочет сдаваться просто так.       — Боль пройдёт, — голос Кастиэля звучит глухо, и Дин вновь следит за каплями, стекающими к кромке некрашеных полотняных брюк. — Поверь мне. Нескоро, но пройдёт.       Дин тихо смеётся и чувствует, как по щекам катятся слёзы. Он не понимает что это – отчаяние, боль или злоба, но не сдерживается, беззвучно давится и прячет лицо в подушку.       Спина горит.       Рука Кастиэля ложится на плечо и Дин вздрагивает. Он почти возвращается в свою клетку, почти ощущает те же прикосновения – нежные и заботливые, которые были так необходимы на том помосте. Но сейчас и здесь не помост, не Орден и не казнь. И Дин верит этим прикосновениям так же, как поверил в своём каземате.       В конце концов, мёртвым нечего бояться.        — Прости меня, — Кастиэль говорит так тихо, что Дину кажется, словно он придумывает этот голос. — Другого способа спасти тебя у меня не было. Прости… если сможешь.       Дин пытается что-то ответить, но Кастиэль выпрямляется и вновь отходит к окну. Дин разлепляет мокрые ресницы и выдыхает в подушку, чувствуя, как напоследок священник осторожно проводит кончиками пальцев по лопаткам. По тем местам, где ещё несколько дней назад были угольно-чёрные крылья.       — Ты будешь скучать по ним, — тихо произносит Кастиэль и склоняет голову, прикрывая глаза. — Я до сих пор скучаю.       Дин смотрит на священника с непониманием. Но тот не говорит больше ни слова, берёт в руки таз и кувшин и направляется к двери, не оборачиваясь, забыв вытереться.       Дин скользит взглядом по спине Кастиэля и изумлённо приподнимается над лежанкой, напрочь забыв про наказ не шевелиться. Боль снова пронзает тело, но сейчас она не важна.       Он неотрывно смотрит, как под мокрой паутинкой капель, стекающих по спине священника, белеют два продольных шрама, тянущиеся между лопаток и обрывающиеся россыпью морщин. Смотрит, как шрамы оживают при каждом движении, как идут тонкими разводами и извиваются над мышцами. Смотрит и понимает, что если откинет простынь с собственной спины, сдерёт повязки, то увидит точно такие же шрамы. Не белые пока ещё – алые, да и не шрамы, а раны, которые потом обязательно станут шрамами. Смотрит и выдыхает, сглатывая комок, подступающий к горлу.       — Отдыхай, — тихо произносит Кастиэль, полуобернувшись через плечо. Дин чувствует, что священник улыбается странной улыбкой и вновь опускается на подушку, так и не переставая смотреть на своего убийцу. — Отдыхай и верь мне. То, что у тебя нет крыльев не означает смерть. Это просто другая жизнь. Свободная, какой живут многие. Обещай мне, что ты сделаешь её такой.       Дин находит в себе силы только на короткий кивок. Кастиэль улыбается уже более явственно и так тепло, что Дин готов улыбнуться сам, и выходит за порог, оставляя Дина в одиночестве.       Дин закрывает глаза и выдыхает, чувствуя, как ветер, заглянувший в комнату сквозь распахнутое окно, шевелит перья невидимых крыльев, расправившихся над головой. И это ощущение дарит Дину покой.