Дорога боли

на колени упади и очень громко закричи и однажды добро берет в руки гранатомет, все враги его корчатся – как же они слабы... и одежда маньяка ни капли добру не жмет. это самое страшное, что только может быть.

Сколько лет они вместе, но в то же время порознь? С двадцатого по двухтысячные* прошло не так уж и мало лет, однако они опять молоды, опять в ссоре, опять не могут понять друг друга без слов. Плюются желчью, когда что-то идёт не так. Рвут в клочья злобными взглядами. Но почему-то зовутся друзьями. Барнс вспомнил всё, что разрешила ему Гидра, решившая не разрушать окончательно мозг лучшего солдата обнулениями. Роджерс смирился с тем, что им пришлось быть по разные стороны баррикад. Опять. Оба в бегах. Оба самые разыскиваемые Щ.И.Т.ом преступники. Но никакого взаимопонимания. Когда молчание надоедало, общение становилось чем-то важным, отчасти похожим на наркотик. Они говорили и говорили, рассказывая всё, что накипело на душе за эти почти семьдесят лет. Они пытались сломать эти чёртовы барьеры, возведённые глупыми стереотипами и банальными условностями двадцать первого века. Иногда ужасно хотелось вернуть Вторую мировую войну, когда был один лишь приказ, всего лишь цель, которую нужно было достичь с минимальными потерями. Разгромить немцев, отсечь Гидре последнюю из голов, взорвать ещё одну лабораторию. Хотя приказы почти не изменились, сейчас приходилось быть частью общества, частью жизни.

Back in black! (Я вернулся во тьму!) I hit the sack. (Отправился на боковую.) I've been too long, I'm glad to be back. (Меня долго не было, и я рад вернуться.) I bet you know I'm... (Готов спорить, ты знаешь это.)*

А потом словно что-то сломалось внутри каждого из них, и однажды Стив стал предателем. Машины Щ.И.Т.а приехали быстро, слишком быстро для тех, кто узнал о местонахождении Зимнего Солдата только сейчас. Капитан смотрел на всё вокруг почти с ненавистью, терзая край своей длинной рубахи. Когда кто-то похлопал его по плечу, сказав: «С возвращением, кэп», Стив сломал слишком разговорчивому мудаку руку. Баки не мог понять, что он чувствует или что чувствует Капитан, но совершенно точно ощущал себя преданным. Что-то в груди ныло, словно плюнули в самую глубину гипотетической души. Хотелось разбить первый попавшийся в руку предмет о лицо Роджерса, а потом оставить всё позади и разбить голову о стену. – Ты знаешь, что это больно? Конечно, знаешь, иначе ты так не поступил бы. Не твой стиль, кэп, – почти жалостливо ухмыльнулся Солдат, мысленно представляя, как однажды вернётся в эту квартирку и сломает тут всё нахрен. – Увести его! – рявкнул Капитан и захлопнул дверь за последним оперативником. Сбежать оттуда было очень просто. Сбежать от самого себя оказалось невозможно.

Gonna make a jailbreak (И решусь на побег.) And I'm lookin' towards the sky (О, как прекрасна неба гладь.) I'm gonna make a jailbreak (Я решусь на побег.) Oh, how I wish that I could fly (Ох, умел бы только я летать!)*

Кусая до крови губы, вспоминаешь каждый миг, ища, что было сделано не так. Предательства не появляются на пустом месте. Предательства не бьют ножом по сердцу, если человек не важен. Зимний Солдат проклинал тот день, когда ему позволили чувствовать. Всё вокруг казалось новым, приобретая какие-то невероятные и совершенно новые грани. Природа, погода, запахи и звуки. Даже серое небо стало слишком отчётливым, когда Барнс посмотрел на него. Ни одного проваленного задания за пятьдесят лет, а потом сломанная пушка перестала быть нужной Гидре. Оружие, которое дало осечку, перестаёт быть оружием и становится обычным металлоломом. Барнс привык к своей бионической руке за столько лет, пусть она вызывала не самые приятные эмоции, но он не мог поверить, что Гидра заложила в его руку механизм самоуничтожения. И когда Солдат оказался не нужен... Руку пришлось оторвать с мясом. Баки не сомневался, что в его руку напихали множество всяких следящих устройств, и сейчас чувствовал себя гораздо легче и свободней, однако слабый крен на правую сторону жутко мешал. После нескольких часов пьянящей свободы пришли сожаления и мысли, вроде «если бы что-то было по-другому». Солдат никогда не замечал за собой таких дурацких мыслей, но ничего поделать не мог. Впервые за долгое время Баки думал, что кому-то действительно нужен и важен. Он готов был скакать не хуже дрессированной собачки, чтобы доказать, что он – тот самый старый-добрый сержант Барнс, который упал, но не разбился. Стив был мягким и упрямым, Капитан же стал жестоким и прямолинейным. Джеймс был немного высокомерным и добродушным, Солдата же сломали и собрали вновь, сделав бездумной машиной. У обоих отняли самое дорогое, а взамен дали нечто, отдалённо похожее на смысл жизни. Жажду убивать. И ведь только сейчас Солдат чувствовал себя живым человеком, потому что мысль о его Стиве, превратившемся в бездушную скотину, не давала спокойно спать. Барнс вспоминал события того дня до малейшей подробности, ища ответ на свой главный вопрос: «Почему именно теперь, не раньше и не позже? Почему Стив, нет – Капитан, стал предателем?»

Season ticket for a one way ride (Я получил билет в один конец,) Asking nothing (Ничего не спрашиваю,) Leave me be (Оставь меня, детка,) Taken everything in my stride (Я принимаю свою участь.)*

Получив обратно часть своих воспоминаний, Солдат понимал, что таким, как раньше, уже ничего не будет. Не то время, да и произошло слишком многое, чтобы просто забыть об этом. Однако он хотел восстановить хоть частицу дружеских отношений, лишь бы не оставаться одному. Это было странное ощущение. Столько лет быть одиночкой, который никогда не подпустит ближе, чем на длину ствола, а потом внезапно возжелать общения. Роджерс был единственной ниточкой между прошлым и будущим. Он был тем самым настоящим, ради которого иногда хотелось жить. Ища подходящие слова для своего состояния, Солдат до рези в глазах всматривался в окружающий мир. Люди страдали и веселились, ругались и мирились, чтобы потом всё начиналось сначала. Люди жили, и это вызывало у Барнса зависть. Он так не может. Он не хочет. Ему это не надо. (Надо?) Он не знал, чем можно успокоить эти слишком реальные ощущения. Учёные из Гидры просто отправили бы на очередное обнуление, чтобы не было большой мороки. Да и было ли на свете такое вещество, что успокаивало сразу душу, не трогая тело? Глядя на наркотики, к которым рука тянулась сама, он презирал себя. Гипнотизируя взглядом ещё одну кружку крепкого кофе с виски, он начинал тихо ненавидеть весь мир. И опять вопросы о том самом, что разъедало разум не хуже концентрированной кислоты. Случайно подвернувшаяся в подворотне группа подростков-хулиганов стала едва ли не знаком с небес. Драться одной рукой было неудобно, зато все лишние ощущения отступили на задний план хоть ненадолго.

No stop signs (На пути нет знаков «Стоп»,) Speed limit (Нет ограничений в скорости,) Nobody's gonna slow me down (Никто не затормозит меня,) Nobody's gonna mess me 'round (Никто не будет подшучивать надо мной.)

Каждый день похож на дорогу в Ад. Новый день, новый грех, новый круг. Всё, чтобы забыть слишком яркую улыбку-оскал, чтобы стереть из памяти это лицо. Нигде надолго не останавливаясь, Барнс мотался по миру зачем-то. Ища ли утешения, пытаясь ли найти забвение, стараясь ли вновь всё забыть, чтобы мифические коты не скреблись на такой же чёрной мифической душе. Когда Солдат попадёт на девятый круг Ада, Капитан уже будет ждать его там.

Don't stop me. (Не останавливай меня.) And I'm goin' down, all the way (Я спускаюсь вниз, до самого конца,) Оn the highway to hell. (Я на пути в Ад.)

И в пустоту уходит слишком искреннее: – Больно.