Привязанность и время

Прошел уж долгий год с того дня, как Малефисента получила назад свои крылья, Королевства объединились, а королева Аврора взошла на престол. Фея всячески помогала своей крестнице, поддерживала ее, рассказывала ей все-все, что могла рассказать, и помогала править мудро и справедливо. Принц Филипп тоже всегда был рядом с красавицей Авророй, постигал причудливый волшебный мир вместе с ней и все сильнее влюблялся в златокудрую девушку. Малефисента не препятствовала этому, ведь теперь она прекрасно знала: привязанность и время рождают любовь, а не наоборот. Вот только самой Малефисенте никак не познать было красоты истинной любви. Она с сожалением часто вспоминала о прекрасных днях, что она проводила вместе со Стефаном. Фея не знала, почему эти мысли снова лезут ей в голову. Женщине все чудилось, что она слишком размякла рядом с красавицей, вместе с ней постигая радость молодости и беспечной жизни. За все эти годы, что фея жила местью, она и позабыла, как можно искренне улыбаться. Потому, наверное, ее собственная память настойчиво предлагала ей печальные воспоминания, чтобы уравновесить нежданное счастье. А единственным свидетелем печалей Малефисенты был и оставался только лишь черный ворон. Как только его госпожа укладывалась на раскидистые ветви любимого дерева и устремляла свой взгляд на восток, погружаясь в печальные думы, птица спускалась к ней на плечо. Ворон сидел, нахохлившись, и не решаясь притронуться к фее крылом, как он делал с Авророй. Оборотню более всего хотелось, чтобы Малефисента вновь поверила в любовь, и на ее устах заискрилась улыбка, а в глазах появилась надежда. Диаваль часто думал о том, что не может он, будучи всего лишь птицей, рассчитывать на взаимность со стороны темной феи. Однако как же ему хотелось этого! За долгие годы, что он находился у нее в услужении, он слишком сильно привязался к Малефисенте. Для него она перестала быть хозяйкой, хоть и продолжала частенько показывать свою власть над ним. Но все эти годы внутри оборотня неумолимо проклевывались и росли маленькие росточки любви к женщине, что когда-то давно потеряла свои крылья и душу вместе с ними. Только одно не давало ему покоя: нужна ли фее не просто ручная пташка, а сильное плечо, на которое она может всегда опереться и руки, что готовы поддержать ее в трудную минуту. Наконец, устав от бесконечных терзаний, ворон решительно заявил самому себе, что обязан сказать Малефисенте о том, что испытывает. И будь, что будет. В конце концов, он - тот, кто видел все. Видел, как меняется эта женщина, как внутри ее распускается нежный цветок, будто сотканный из чувств, давно забытых, но от этого не менее ценных. Он видел ее первую неловкую улыбку, слышал, как она впервые засмеялась за долгие годы затворничества, страха и злобы. Только ворон видел, как из жестокой колдуньи, разбивая эту черную скорлупу мести и обиды, появляется прекрасное пернатое создание, которое мечтает снова взлететь. Обуреваемый такими мыслями Диаваль шел по тропинке к дереву Малефисенты, что-то бубня себе под нос и то и дело хмурясь. Смотря под ноги, ворон совершенно не заметил, как слева от него, у дерева, приземлилась фея, виновница его терзаний. - О чем задумалась, пташка? - насмешливо и неестественно весело спросила Малефисента, заставив оборотня вздрогнуть от неожиданности. Немного подумав, Диаваль заявил: - Я влюбился. В одну прекрасную птицу, - уверенно заявил мужчина, гордо вскидывая голову. - Так чего же ты медлишь? - с легкой усмешкой спросила Малефисента, а во взгляде что-то резко поменялось. - Она парит выше всех. Ее крылья сильнее любых других. Ни одной птице не угнаться за ней, тем более простому ворону, - на секунду отведя взгляд, произнес Диаваль. - Хах, кого это ты имеешь в виду? - нахмурившись, спросила фея, пытаясь вспомнить птицу, которую никто не мог бы обогнать. На секунду она подумала на свои крылья, что действительно были, казалось, быстрее ветра, но, упрямо поджав губы, отогнала эти мысли. - Вас, госпожа, - почти выдохнул ворон. И все же это прозвучало достаточно уверенно. Малефисента дернулась, будто от удара. Она резко выдохнула и, отвернувшись от слуги, пошла прочь. Мало кто знал, что на душе феи всегда были мысли не только о Стефане, но и о черноволосом оборотне с крючковатым вороньим носом и вечно взъерошенными патлами, что так неуклюже превращался в человека, но так заразительно хохотал и улыбался. Больше всего в Диавале Малефисента ценила верность, с которой он заботился об Авроре и служил самой фее. Но давняя обида и предательство не давали ей в полной мере осознать только что сказанного им, а заскорузлая рана на сердце не хотела принимать этих слов. Однако сердце женщины екнуло и забилось сильнее, когда ворон нагнал ее и схватил за руку. Мужчина развернул фею к себе и пытливо заглянул в глаза. - Превращайте меня в кого угодно, пусть даже и в пса! - порывисто начал он. - Только помните, что я семнадцать лет был предан вам и буду до той поры, пока с моих крыльев не опадет последнее перо. Только позвольте мне показать вам, что любовь есть... Последние слова звучали так умоляюще, а глаза ворона смотрели так ласково, что женщина не выдержала и, поджав губы, несмело кивнула. Хотя даже на кивок это было мало похоже, скорее голова ее неуверенно качнулась, но Диаваль расценил это правильно. Он рассматривал столь знакомые черты ее лица, и взгляд его сам по себе задержался на иронично выгнутой брови, острых скулах, плавном изгибе губ. Малефисента не верила, но что-то толкало ее попробовать, вновь вложить свою ладонь в чужую руку, прикрыть глаза, полностью доверяясь. Ворон наклонился к фее и аккуратно прикоснулся к ее губам своими. Мужчина даже не рассчитывал на что-то большее, чем это легкое касание, однако все же осмелился легко придержать Малефисенту за талию. Но та и не думала одергивать его или, чего хуже, отталкивать прочь. Напротив, впервые за многие годы, тяжкие думы наконец отступили, голова стала чистой, словно одно прикосновение оказалось способным разогнать грозовые тучи измученной души Малефисенты. Фея сама притянула ворона за рубашку, углубляя поцелуй. А руки мужчины по-хозяйски устроились на талии Малефисенты, поглаживая и сжимая, будто боясь, что фея растворится в воздухе или улетит. Сама она запустила пальцы в шевелюру ворона, вороша и без того взлохмаченные волосы оборотня, перебирая черные пряди, перепутанные с вороньими перьями. Нескоро еще ворон и его госпожа смогли оторваться друг от друга. Только когда ноги стали подкашиваться от усталости, а поцелуи стали откровеннее и ярче, ворон подхватил женщину и легко перенес на ложе из веток ее любимого дерева. Они лежали до самого рассвета, неотрывно глядя на меняющееся небо, усеянное звездами, и думали каждый о своем. Но мысли эти, сливаясь в единый поток, принадлежали им обоим. Малефисента думала о том, как хорошо наконец-то чувствовать жар чужого тела, ласковые прикосновения рук, ощущать небывалую легкость и свободу от неизменной тяжести, что камнем лежала все это время на груди. Теперь она могла без опаски закрывать глаза, не страшась, что кошмар повторится. А Диаваль думал о том, что даже ворон способен в итоге нагнать свою любовь, и теперь он может быть по-настоящему предан лишь одной, отдав ей свое сердце, разум и тело, чтобы каждый вечер у него была возможность ощущать нежные прикосновения и легкие поцелуи. Являлось ли это истинной любовью? На этот вопрос могут ответить только привязанность и время... (Ведь так?)