Aut Caesar, aut nihil

Душа, не знающая меры, Душа хлыста и изувера, Тоскующая по бичу. Душа — навстречу палачу, Как бабочка из хризалиды! Душа, не съевшая обиды, Что больше колдунов не жгут. Как смоляной высокий жгут Дымящая под власяницей... Скрежещущая еретица, — Саванароловой сестра — Душа, достойная костра!*

- Или Цезарь, или ничто, - человек в глубоко надвинутом капюшоне тихо смеется и придвигается ближе, почти вплотную к перегородке исповедальни. – Проснитесь, епископ Борджиа. Но не так-то просто вырвать его из объятий Морфея: епископ ничего не слышит, его лицо безмятежно и расслаблено. Это не первая и даже не пятая исповедь Чезаре Борджиа за сегодняшнее утро; утро, выдавшееся после тяжелой бессонной ночи в объятиях очередной римской куртизанки. Полумрак конфессионала превращает Чезаре в совсем еще мальчишку: под глазами юного епископа залегли черные круги, но губы изгибаются в мечтательной полуулыбке – в его снах, незнакомец в этом уверен, ангелы отнюдь не бесполы и непорочны. - Епископ, примете ли Вы мою исповедь? – сдерживать смех не получается, и незнакомец хохочет, отпрянув от решетки, чтобы Чезаре Борджиа не мог рассмотреть его лицо. Тот дергается, пробуждаясь ото сна, на ходу натягивая сползающую с головы биретту: - Что? Что случилось? – сонно бормочет епископ, щурясь в попытке осознать, где он находится. – Ах, опять, - трет переносицу, чертыхаясь совсем не по-католически, - простите, кажется, я задремал. Чезаре Борджиа, епископ Памплоны и старший из сыновей вице-канцлера Родриго Борджиа, откашливается и уже серьезным, напыщенно-церковным тоном произносит: - Что привело тебя ко мне, сын мой? - Вестимо, что, святой отец, - Чезаре кажется, или незнакомец продолжает смеяться? – Я давно не был на исповеди. И я согрешил. - Все мы грешны. Господь наш пусть будет в сердце твоем, чтобы искренне исповедовать свои грехи, - произнося привычную фразу, епископ всматривается в замысловатый узор решетки – лицо собеседника скрыто капюшоном, но голос, его голос знаком Чезаре. Кто-то из семьи Орсини? Вряд ли из тех, кто вхож в курию – иначе он узнал бы его. - Скажите, святой отец, должно ли сыну защищать имя отца своего? Честь матери, жизнь сестры? - Да, таков долг любого из живущих, - непонимающе. Колонна? Или семейство делла Ровере? Они просто повсюду! Молчание. - Семья… Не это ли главное в нашей жизни? Что бы вы сделали для защиты собственной семьи, епископ? Чезаре в замешательстве смотрит на полупрозрачную ткань перегородки: - Семья священнослужителя – Церковь. Капюшон незнакомца осуждающе колышется в полумраке исповедальни: - Вы подкованы в ответах, святой отец, но могу я просить хотя бы о толике искренности? – в голосе незнакомца сквозит почти демосфеновский сарказм. Чезаре смущен: он понимает, что его собеседник – кто-то из высшей римской знати. Но – друг он или враг? И что несет в себе его вопрос: угрозу или предложение? Чезаре Борджиа еще так чертовски не подкован в ворохе отцовских интриг и хитросплетениях альянсов. - Это Ваша исповедь, не моя, - отвечает. Незнакомец улыбается: Чезаре не видит, но чувствует это. Незнакомец произносит: - Тогда позвольте ответить за Вас, епископ: все. Для своей семьи Вы бы сделали все, что угодно, - на мгновение его собеседник приближает скрытое капюшоном лицо к перегородке и шепчет. – Как и я. И снова исчезает в полумраке. Делает паузу. Повторяет задумчиво: - Я сделал для своей семьи все, что смог. И продолжаю делать. В этом – мой самый тяжкий грех, святой отец. Протеже Пикколомини? Сфорца? - Как далеко зашли вы в преданности своей семье? - О, так далеко, как Вы и представить не можете, святой отец. Чезаре стискивает зубы: эти игры в кошки-мышки начинают выводить молодого епископа из себя: - Поведайте об этом, облегчите душу. Капюшон отвечает ему согласным кивком: - Извольте, святой отец. Я принял кардинальский сан, хотя не желал этого. - Что?! – от неожиданности Чезаре дергается и впивается взглядом в решетку. – Вы кардинал? Незнакомец смеется: - Уже нет. Но я был им. Я был кардиналом в угоду своему отцу. Я столько делал для него, ради него. Но, увы, не снискал отцовской благосклонности. Чезаре замирает, впиваясь пальцами в собственную богато украшенную мантелетту. Сан епископа… не этого он хотел. Но все же принял безропотно, как и полагается верному сыну, то, что жаждал для него его отец. - Впрочем, не милое сердцу кольцо кардинала – всего лишь капля в море грехов, совершенных во имя моей семьи. - И что же, что это за имя? – Чезаре не выдерживает, нетерпеливо касается решетки руками, желая, наконец, добраться до сути. Но незнакомец как будто не слышит его: - Вы же знаете, епископ Борджиа, что нынешний понтифик тяжело болен. Представьте, что скоро будет созван конклав. Как поступит ваш отец, вице-канцлер? С одной стороны – Джулиано делла Ровере, племянник Сикста IV и второе влиятельное лицо после Иннокентия VIII. Он французский легат и его поддерживают кардиналы Колонна и Савелли, чьим войскам платит Неаполь. С другой - Асканио Сфорца и миланцы, Сансеверино, Риарио и Пикколомини, к которым, скорее всего, присоединятся кардиналы Орсини и Конти. Вы представляете, какая бойня начнется за престол Святого Петра? Чезаре сидит, открыв рот от изумления. Похожими речами разражается время от времени и его отец, давая сыновьям подробные инструкции на случай внезапной кончины понтифика. Но, пресвятые небеса, кто же этот незнакомец?! Он – не член курии и не представитель одного из итальянских государств. В его говоре Чезаре чудится что-то неуловимо знакомое, испанское. Но Испания не присылала своих делегатов со времен Сикста и войны с марокканцами. - Кто вы? – шепчет Чезаре; голос охрип и не слушается его. - Я? – тихий смешок из-под капюшона. – Я – простой грешник, святой отец. - Покайтесь! Кайтесь в своих грехах перед святой католической Церковью! - Каюсь, - хохочет. – Каюсь в любви к своему брату, к своей сестре, к своему отцу. Я любил своего брата, но я убил его. Я любил свою сестру, но я лег с ней. Я любил своего отца, но не оправдал его надежд. Чезаре теряет терпение. Он подрывается, распахивая дверь конфессионала и шагая к половине исповедующегося: - Я не позволю над собой глумиться! – Борджиа дергает на себя дверь, открывая настежь, гневно глядя на незнакомца. Черный камзол богатой выделки, расшитый жемчугом и камнями; высокий, поджарый, чей-то неуловимо знакомый силуэт… - Я и не думал, святой отец, - незнакомец все еще смеется, стаскивая с головы капюшон. Чезаре охает и в испуге отступает от исповедальни. - Дьявольское отродье! – испуганно шепчет епископ. - Я никогда себя не любил, - хмыкает тот, кто таился внутри исповедальни, и шагает на свет, - но и дьяволом не считал. По крайней мере, до сегодняшнего дня. - Как это возможно?! Чезаре всматривается в серые глаза. Свои серые глаза. Смотрит на длинные – длиннее, чем у него – но, все же, черт возьми, свои непослушные волосы. Губы и руки, и упрямо вздернутый подбородок… Но у этих губ залегла тяжелая грубая складка, и руки эти – мозолистые руки воина, не прелата. - Безумие. - Да, так о нас будут говорить: безумие Борджиа. Грех Борджиа. Власть Борджиа. Чезаре путается в своих епископских одеяниях, он пятится, отступая от себя самого, надвигающегося неумолимо и со спокойной уверенностью победителя. - Ты – демон? Или ты смерть? - Ни то, ни другое, - его отражение, жуткое отражение в черном, улыбается. Позвать бы на помощь – но почему вокруг нет ни души? - Красный тебе будет больше к лицу, Чезаре. Готовность пролить кровь, помнишь? - Не произноси моё имя, демон! – отступая шаг за шагом, Чезаре спрашивает себя: не вино ли, не душевное помрачение могло породить этого демона? А, может, это кара за неверие? - Наше имя, хотел ты сказать? - Я слаб, Господи, я так слаб в своей вере, - шепчет он, осеняя своего двойника крестным знамением. Демон хохочет. Перехватывает руку Чезаре и прижимает его к мраморной колонне: - Я сделаю тебя сильным, Чезаре. Таким сильным, как никогда раньше. Вторая рука демона сжимается на его шее: - Что ты творишь? – хрипит Борджиа, чувствуя, как толчками из груди выходит воздух. - Ты будешь сильным, Чезаре Борджиа. Ты примешь кардинальский сан, как потребует этого наш отец, и будешь служить интересам семьи с кардинальским перстнем, как служил бы им с клинком в руке. Ты найдешь себе помощников, верных и преданных, и ты будешь убивать, Чезаре Борджиа, во имя Борджиа и во славу Борджиа. Аминь. Демон смеется, легко и расслаблено, как ребёнок, поющий в церковном хоре. Пальцы на шее Чезаре сжимаются все сильнее. - Наша сестра, Лукреция, часто вспоминала историю о Нарциссе. Ты помнишь её, Чезаре, эту легенду? Сын речного бога Кефиса, прекрасный и юный, влюбившийся в своё отражение. Ты – моё отражение. Он разжимает пальцы, и Чезаре хрипит, тяжело втягивая воздух, хватаясь руками за камзол своего близнеца: - Разве, - едва слышится, - не наоборот? - Возможно, - улыбается тот, другой Чезаре, и убирает с лица епископа выбившуюся прядь. – Лукреция говорила, что я – что ты – должен полюбить себя. Так полюби же меня, Чезаре. Ибо только Борджиа может любить Борджиа. Невозможность происходящего смущает разум. Демон, его демон – он красив. «Я красив», - сконфужено поправляет себя Чезаре. Он смотрит на себя – и видит как будто впервые: узкое лицо в обрамлении темных волос, чувственные губы, знакомая ямочка на подбородке и пьяный, шальной взгляд серых глаз. «Моих серых глаз?» Чужие-свои губы касаются лба, словно в благословении, скользят по переносице и замирают напротив губ Чезаре. И это безумие – это трижды безумие – но Чезаре не отталкивает это наваждение, а принимает его. Ибо сказано: - Евангелие от Матфея… - первый поцелуй опаляет шею. - Глава двадцать вторая… - шепчет Чезаре. - Стих тридцать девятый: «Возлюби», - он пробует на вкус собственные губы, губы своего демона, - «как самого себя». Поцелуй, вначале пробующий и осторожный, становится жестким и глубоким. Так не целуют любимую – так утоляют голод: сминая губы, скользя языком по деснам и нёбу, задыхаясь; отрываясь на мгновение, чтобы приникнуть к долгожданному источнику вновь. - Расскажи, каким я стану? Каково быть тобой? Чезаре чувствует, как свои-чужие руки берут его в надежные тиски. Холод колонны дает опору, иначе бы он давно упал без сил: предательская дрожь в коленях, - ноги совсем не держат его. Чужие-свои пальцы проворно справляются с застежками мантелетты, а его демон косо улыбается: - Ты будешь беспощаден к своим врагам и щедр к союзникам. Тридцать три пуговицы на сутане – это слишком долго даже по меркам вечности, и Чезаре помогает демону, путаясь в петлицах ставшими вдруг неловкими пальцами: - А еще? Демон приникает к его шее, прихватывая кожу зубами – и сразу же зализывая укусы: - Ты докажешь отцу, что он может на тебя положиться, - целует. – Ты встанешь во главе армий, и солдаты будут кричать твоё имя. И ты будешь побеждать, раз за разом. Чезаре запускает руки в спутанные волосы двойника, дергает грубо, заставляя демона смотреть на себя, улыбаться еще сильнее, еще более пошло, и требует: - Еще! И демон целует его, прикусывая губы и оставляя отметины на шее, и стаскивает с Чезаре сутану. - Тебя будут бояться Франция и Милан, Неаполитанское королевство и Сфорца. - Сфорца станут нашими врагами? - Они всегда ими были, - шепчет демон, позволяя Чезаре справиться с застежками черных как ночь одеяний. Он прикасается к его груди – к своей обнаженной груди – там, где бьется сердце: глухие удары о преграду из ребер и плоти: - Так ты реален? - Как сам мир, - отвечает демон, всматриваясь в свои-чужие глаза. Он подносит ладонь к лицу Чезаре, и два пальца медленно скользят по губам – так медленно, что хочется захватить их, всасывая по очереди фаланги и касаясь языком шершавых подушечек. Его руки – знакомые и чужие – но идеально знающие тело Чезаре: идеально-чувственно, идеально-развратно. Так не будет касаться женщина – так собственнически и подчиняюще: царапать соски и оставлять синяки на ключицах, разводить бедра и перекатывать в пальцах мошонку, срывая частые судорожные вздохи. Проникать пальцами, влажными, смоченными в собственной слюне, - кому бы еще, кроме себя самого, Чезаре позволил бы подобное? Сношать себя в соборе Святого Петра, попирая ногами пурпурные епископские одежды? Пальцы внутри вызывают боль, но не острую, а тянущую, наполненную мучительным обещанием большего. Тело покрывается испариной, даже несмотря на холод колоны, студящий спину. Чезаре сползает вниз, ноги не слушаются его. Но демон, его демон держит крепко, и Борджиа с благодарностью приникает губами к своим же губам и берет шею демона, остро пахнущую мускусом, в надежное кольцо сомкнутых рук. Целует, слизывая капли пота, заглядывая в безумные серые глаза. - Никто не сможет так любить тебя, Чезаре, - шепчет его отражение. - Я бы никому и не позволил, - отвечает он, чувствуя, как демон убирает руку и легко подхватывает уже полностью обнаженного Борджиа под бедра, приподнимая и вдавливая собственным телом в колонну. Первый толчок в свое-чужое тело, от которого на глаза наворачиваются слёзы; первая боль как обещание будущего наслаждения. И безмолвие собора Святого Петра, и лежащие на земле епископские одежды. Чезаре прогибается в руках демона и скрещивает ноги за его спиной: если бы кто-то сказал, что безумие может быть таким сладострастным! - Я так и не отпустил тебе грехи, демон, - прикусывая губы, бормочет Чезаре. Его отражение скалится и целует шею, прихватывая зубами нежную кожу: - Это смертные грехи, Чезаре Борджиа. Чтобы отпустить их, тебе придется стать папой римским. Чезаре смеется и внезапно замолкает, срываясь на чувственный стон, пытаясь двигаться в унисон со своим отражением. Все глубже и глубже погружаясь в себя. Чужие пальцы до синяков впиваются в бедра, чужие губы по-собственнически сжимаются на шее, и кожа, как воск, плавится о кожу: до пошлых шлепков, до темных пятен перед глазами. - Значит, я буду вот таким? – Чезаре дрожит от накатывающего возбуждения: мучительно-медленные движения демона стали точными и частыми; и на каждом толчке глубже в свое тело волна жара все сильнее и сильнее захлестывает Борджиа. – Сильным, жестоким, безумным? Убийцей брата, любовником сестры, богохульником и содомитом? Ответом ему служит смех. Демон хохочет, сжимая его в тисках все сильнее, двигаясь все быстрее и беспощаднее. Член Чезаре стоит колом, пачкая их животы смазкой и предэакулятом. - Учись тонкостям политической игры, Чезаре. И заведи знакомство с Макиавелли. Он целует его в припухшие искусанные губы и изливается внутрь Борджиа. Он пахнет им, он пахнет собой. Сжимает руку на члене – и доводит Чезаре до разрядки в несколько резких движений. Борджиа, выпачканный в своей и чужой сперме, оседает на смятые епископские одеяния. - Какое безумие, - шепчет. - Как и весь мир, - улыбается демон и наклоняется над сидящим Чезаре, целуя его в висок. Постепенно растворяясь в косых лучах послеобеденного солнца. Но его голос все еще звучит в голове епископа: - Ты будешь совершать ошибки, Чезаре, ибо такова человеческая сущность. И ты будешь несчастен, ибо таков твой удел. Но память о тебе, Чезаре Борджиа, пройдет через века, ибо такова наша слава, слава Борджиа. Епископ просыпается от резкого стука в дверь исповедальни и окликающего его голоса: - Милорд? С Вами все в порядке? - Да, - с трудом произносит Чезаре, - я… наверное, я просто уснул. Чезаре Борджиа, епископ святой католической Церкви и старший сын вице-канцлера Родриго Борджиа, с непониманием разглядывает свои одежды. Он чувствует, что во сне запачкал белье, словно неопытный юнец, погрязший в сладострастных грёзах и потерявший контроль. Но что же ему снилось? Этого Чезаре не помнит. _________ * - © М. Цветаева.