Ангедония

Никольский увидел, как я приехал из тубдиспансера и поспешил встретить меня на первом этаже приемного покоя, ожидая подробностей. Меня эта перспектива не очень радовала. В Областной клинической больнице города Караганды я занимаю должность анестезиолога вот уже два года, но самостоятельно проводить операции стал лишь несколько месяцев назад. В тубдиспансере моя практика началась значительно раньше, но там, действительно, не хватало рук, потому что даже самые отважные доктора вздрагивали при словах «открытая форма туберкулеза». Платили, правда, там в два, а то и в три раза больше, чем в обычных больницах, но на то она и вредная работа. В случае чего, у работодателей руки чисты. Сам пришел, и ответственность лежит только на тебе. Был час ночи. Никольский пожал мне руку, вопросительно оглядывая с ног до головы, как будто хотел увидеть на мне как минимум разорванную в клочья одежду. - Я не успел ничего сделать. Пациент скончался на месте, - устало проговорил я. - А второй? - В реанимации. Удар пришелся в легкое. Любой хирург позавидовал бы такой точности. Всего какой-то миллиметр от третьего ребра, и пара сантиметров от сердца. Состояние тяжелое, но шанс есть. Нападавшего удалось скрутить. Медсестра вызвала наряд милиции. - Надеюсь, с тебя не требовали ответственность, как с дежурного? - У них нет никаких оснований на это. Это забота охранников проверять, что приносят посетители больницы своим родственникам. - И откуда такой всплеск агрессии? – ужаснулся Никольский, потирая переносицу. - Алкоголь, Виктор Александрович. Все беды человечества в злоупотреблении. Мы помолчали, каждый подумав о своем. В больнице было тихо, лишь дежурная сестра шуршала какими-то бумагами, и несколько санитаров приглушенно о чем-то беседовали. Не знаю, почему, но здесь я себя чувствовал спокойно. За работой забываются многие вещи. Даже если приходится сталкиваться со смертью на каждом шагу. - А ты чего пришел? Иди домой и отоспись, как следует, - Никольский не предлагал, а требовал. – Тем более сложных сегодня нет. - Не думаю, что смогу заснуть после такого. А дома... Не знаю даже, хочу ли я там находиться. - Ну, пойдем тогда, - Виктор Александрович хлопнул меня по плечу. – А то дует от двери. Вроде март на дворе, а холодно, как зимой. - Всего третье число, а вы уже хотите настоящей весны. Зимы у нас долгие. - И отопление паршивое, - брезгливо добавил Никольский. Мы поднимались в ординаторскую. Может быть, я все-таки смогу уснуть на пару часов. Это помещение, со старым письменным столом, с пожелтевшими от времени обоями, со скудной кухонной утварью, аккуратно убранной в шкафчик – все это успокаивало. За два года я успел притащить сюда несколько своих любимых книг, какие-то мелочи, вроде бритвы, зубной щетки и тому подобное. Никольский говорил, что когда-нибудь я стану, как он – больничным привидением, выскакивающим из-за любого угла. Виктор Александрович относился ко мне, как к сыну. Учил чему-то, говорил какими-то умными изречениями. Сначала меня это напрягало, но потом я понял, что он говорит всегда искренне, без камня за спиной, и единственный, на кого я могу положиться в этой больнице, был именно Никольский. - Кофе будешь? – спросил Виктор Александрович, шурша на нашей импровизированной кухне. - Не откажусь. Электрический чайник, тоже видавший виды, как и вся мебель тут, протяжно завыл. Снова растворимый кофе, ночь без сна, беспокойство, хоть и приглушенное. - Андрей, я спросить хотел, - неуверенно начал Никольский, гремя кружками. – Почему ты медлишь со Стеллой? Почему не вмешаешься? - Виктор Александрович, это слишком сложно, - признаться, я моментально разозлился на него за этот вопрос, но виду не подал. - Ты обязан что-то делать, ты за нее в ответе! - А разве я не делал? – вскипел я, гневно посмотрев на Никольского. – Не вы ли ходили со мной по всем этим подворотням, не вы ли откачивали ее, прибегая на помощь каждый раз, когда я просил? Что мне еще сделать, чтобы она опомнилась? Посадить на цепь? А может быть, бить ее? - Почему-то разговор никогда не шел о клинике, хотя это реальный выход из положения... – пытаясь меня успокоить, сказал Виктор Александрович. Я разминал замерзшие пальцы, прекрасно понимая, что он прав. Но и у меня своя правда, от которой не убежишь так просто. - Мы выросли в детдоме, потеряв обоих родителей. В неволе, можно сказать. Стелла была сложным ребенком. Я настоял на том, чтобы ее не отдавали в другую семью, потому что боялся потерять единственного родного мне человека. Я грозился выкинуться из окна, повеситься, каждый раз, когда на горизонте появлялись потенциальные родители – так сильно я ее люблю. И ее не отдавали. Обычно, эти люди, видя такую истерику с моей стороны, уходили прочь сами, говоря что-то о плохой наследственности. Но я притворялся ради Стеллы. И все было хорошо, пока я не достиг совершеннолетия, и не покинул детдом. Знаете, когда я забрал ее, через пять лет, я как будто увидел забитое существо, мало похожее на человека*. Если бы я знал тогда, что она покатится по наклонной без меня, я не был бы таким эгоистом. Я бы ее отпустил. Но теперь, как вы правильно заметили, я отвечаю за нее. И она не вынесет еще одно заключение, только теперь в клинике. - Андрей, неужели никаких шансов? – я увидел, сколько неподдельной горечи было в глазах Никольского, и покачал головой. - Ей недолго осталось. Может год, а может... – голос сорвался на хриплый шепот. - Я не могу плакать, если бы мог, я бы рыдал! Но почему-то нет слез, понимаете... Я люблю ее, больше всех на свете, и поэтому самое правильное, что я могу для нее сделать – не закрывать в клинике. За эти пять лет она, то возвращалась ко мне, с клятвами о начале новой жизни, то пропадала, посылая этот мир ко всем чертям. Я пытался помочь ей спрыгнуть с иглы, перестал давать деньги, прятал все ценные вещи, закрывал ее, и к чему это привело? Бордель, какие-то бомжи... Не зная, куда выплеснуть накопившиеся эмоции, я отпихнул ногой стоящий рядом стул, а он, ударившись о стену, как-то умирающе скрипнул. Никольский даже не вздрогнул. Он меня понимал, он тоже терял близких. Сына. А Стелла мне, как дочь, хоть разница у нас всего в пять лет. Ее образ, словно маленькая тихая тень, блуждающая по жизни. Потерянная. Никому не нужная, кроме меня. Но Стелла настолько запуталась, что перестала отличать, кто ей друг, а кто враг. Она знает, что обречена, но она не виновата. Я виноват. В дверь вошла взволнованная медсестра. - У Найманова обширный инфаркт! Срочно в реанимацию! Мы выбежали из ординаторской, по дороге решая, дотянет ли больной до утра, или придется начинать операцию прямо сейчас, ночью, с минимальным количеством людей, которых можно будет задействовать. Признаться, Никольский давал этому пациенту немного больше времени. Но кто есть Никольский? Он не вершитель судеб, как и я. Но все-таки жизнь Найманова, с пороком сердца в четырех местах, сейчас зависит именно от того, насколько правильно я дам анестезию, когда Никольский начнет оперировать его сердце. И трагедия всей моей жизни в том, что ему я могу помочь, в отличие от своей родной сестры, судьба которой уже предрешена. *Имеется в виду, забрал после того, как Стелле исполнилось восемнадцать. Пять лет они жили порознь.