In the rain

К восемнадцати Джимми понимает, что не хочет говорить ни на каком языке, будь это родной английский, гортанный французский или тягучий арабский. Слова все только портят, поэтому он выбирает музыку – если телепатию еще никто не изобрел, то он будет одним из первых. Эта константа разбивается на осколки и собирается заново, когда в темном маленьком баре, насквозь пропитанным пивом, блестками и потом, он видит Роберта. Ему не нужны слова, он поет глазами, телом, оставаясь перед толпой обнаженным почти до костей и, кажется, Джимми прямо там был готов упасть на колени и разрыдаться. Но Роберт был достоин большего, Роберт был достоин самых красивых слов, которые Джимми ему напишет, чернилами или нотами, как получится. В окно ночной студии дует озоном, придорожными круглосуточными кафе и шлейфом пьяных автомобильных аварий на скользком шоссе. Не дающаяся песня затягивает хуже шелковой петли вокруг шеи, не дает дышать, сдавливает виски. Музыка – всесильная богиня, жестоко карающая непослушных. И когда Джимми говорит: «Давай попробуем еще раз?» Роберту не остается ничего, кроме как выдавить из схваченного спазмами горла: «Само собой». Роберт ценит девочек, ярких, сладких и доступных. В меньшей степени, чем Бонзо, ему скорее интересен сам процесс соблазнения, но чем старательнее они работают, тем меньше этот процесс нужен. Их горячие поцелуи оставляют следы на рубашке, браслетах и коже, но смываются одинаково быстро. Следы же от прикосновений Джимми чувствуются разливающимся по коже подобно мазуту, темному, густому, плохо скрываемому пестрым платком и воротниками. Роберт мог бы и не скрывать эти пятна, сказать о горячих крошках, что иногда слишком стараются, чтобы его ублажить, но он этого никогда не делает. Просто не посмеет. Они находят время по ночам, чаще всего, когда из очередного бара их вежливо просят уйти, а рассвет уже совсем скоро. Джимми ловит такси, будь благословлен этот распутный бизнес, и редкие прохожие мелькают в открытом окне. Иногда, он откидывается на заднем сидении, и курит прямо в форточку, забывая потом забрать сдачу. Светлый усталый профиль, с постоянными синими полукружьями под глазами вечно запечатываются у Роберта в памяти, словно старый снимок. Джимми и город очень подходят друг другу, такие же безумные работяги. Но по лестнице в квартиру Роберта он поднимается чуть ли не бегом, черное пальто задевает стены, и грохот от ботинок, наверное, слышен по всем этажам. Джимми иногда просто не может быть тихим, иногда все предметы вокруг него хотят кричать от нервов. В квартире у Роберта вечный творческий бедлам, а если быть честным, то и мусор стоит иногда выносить чаще, но Джимми не любит, когда кто-то кроме близких ему людей трогает его вещи. А их тут с каждым разом находится все больше, словно он оставляет их специально, хотя Роберт знает, что такого никогда не случится. Потому что на низком столике все еще стоит его белая чашка со сладким кофе, разбавленным сливками – редкостная гадость, но Джимми умеет делать такое лицо, что будь там хоть молочный кисель, он бы выглядел как принц с бурбоном. На крючке в ванной висит синее полотенце - для ног, это Роберт запомнил раза с третьего, когда выбежал к нему в нем одном, а тот вместо того, чтобы восхититься, гнусным образом хохотал до слез. На подушках черное белье, тоже идея Джимми. Когда он подхватывал на руки Роберта и ронял на кровать, то замирал на пару секунд, обжигал взглядом, и шептал на ухо пошлости, в которых проскальзывало что-то про свечение и то, какой Роберт красивый и как он тут хорошо смотрится. После этого выход на сцену в одежде темного цвета вызывал стойкие ассоциации, иногда даже слишком. Вот и сейчас солнце уже начинает золотить шпили соседних зданий, но Джимми дергает тяжелые гардины, подхватывая бутылку виски другой рукой, и падает в кресло, к счастью оказавшееся пустым. Джимми мало пьет во время записи альбомов, по правде он вообще предпочитает поменьше и покрепче, но это своеобразная традиция. Джимми Пейдж и Джек Дениелс, отличная пара. Правда, Роберту всегда удается урвать у них пару пьяных поцелуев с горьким послевкусием после. Вот и сейчас ничто не мешает ему поставить колено между разведенных ног, скользнуть пальцами по скуле, больше дразня, чем лаская, прижаться губами к виску. Джимми отзывается, затаскивает Роберта на себя, ловко и быстро, а, казалось бы, все должно быть наоборот. Но ему не дают додумать эту мысль, временно забытый Джек летит на пол, а Роберту достаются сильные пальцы, скользящие под пуговицами рубашки, и горячий выдох под ключицу, пробирающий до самого нутра и горячей волной скользящий вниз. Иногда Джимми смеется, что его так легко завести, но сам же начинает срывать одежду, почти нервозно и покрывать грубыми поцелуями, от которых даже больно, но остановиться кажется кощунственным. Родинки и веснушки расчерчиваются красными полосами. Роберт видит сбоку в зеркале свой полностью обнаженный силуэт на коленях почти полностью одетого Джимми, и это слегка странно, но заводит. Чертовски заводит. Он видит, как пальцы Джимми скользят в него, растягивая, и Роберт почти что воет, откидывая голову назад и подаваясь сам. Он жадный, ему всегда мало, пока Джимми не отдает всего себя, пока можно будет обхватить его шею руками и слизать языком попадающий в глаза пот, словно они на концерте. Роберт мог бы написать целую биографию того, что он хочет сделать со своим гитаристом во время выступления, но, судя по отзывам, у них и так получается неплохо. Джимми кусает красные губы, размазывая сперму по его животу и говорит, что было бы отлично вставить последний стон Роберта в одну из композиций. На что он обещает согласиться, если на обложке будет мистер Пейдж со спущенными брюками и выражением повидавшей многое гетеры. Тогда это, в самом деле, звучит смешно. После секса они выходят на балкон – Роберт в простыне на манер тоги, Джимми разве что без виски. Еще недавно начинавшееся солнечное утро теперь заволокло тучами, и где-то вдали слышно, как раскатисто грохочет гром. Через десять минут начинается ливень, такой стеной, что глушит все остальные звуки вокруг. "Дождь не может идти вечно, правда ведь?" - говорит Роберт, закуривая, и довольно щурится, глядя вверх. Джимми тогда соглашается, вечный дождь - это не для них, иначе разорятся на выпивке. "Звучит как фраза из какого-нибудь нового голливудского фильма, - отвечает он. – Надеюсь, ты не станешь главным сценаристом, Роберт. Без обид, но это будет ужасно, навроде обкурившейся Авроры, бегающей по лесам". Сладкий дым обжигает Джимми глаза, когда руки Роберта пытаются повалить его на пол в так старательно изображаемом гневе.