Murder melody

Thrice – Music Box

Стены давят. С каждой секундой они становятся ближе-ближе, одно неловкое движение и Аллена раздавит, он превратится в кляксу. Узнает потом кто-то его лицо на снимке в газете? Гинзберг встряхивает головой, пытается сохранить спокойствие и дышать ровно. Ему почти удается. Когда подходит охранник, пальцы Аллена не дрожат. Он нервно вскакивает со стула и следует за ним, хмуро рассматривая широкую спину охранника. Аллен не говорит ни слова. Ему кажется, что если он начнет говорить, то миф о том, что это, всего лишь сон, что это ему только снова чудится – исчезнет. Он до сих пор не уверен, что принял правильное решение. Его душа мечется, и Аллен не может разобраться в себе. Он просто знает, что мучается. В неизвестности, в желании узнать. Поговорить. Гинзберг вот уже второй месяц просыпается по утрам и ненавидит себя за то, что снова не навестил Лу. Своего – не своего – Лу. Он его, возможно, ненавидит. Не хочет видеть и слышать. Аллен мог еще долго успокаивать себя, что ему незачем туда идти, потому что Люсьен все равно не выйдет к нему. Но это жалкое оправдание. Аллен устал быть жалким. Охранник завернул налево, позвякивая ключами, и противный звук ударил Аллена по голове. Неуверенность проснулась с новой силой, его начало тянуть обратно. Еще есть время, и он может передумать. Сбежать. А потом никогда себе не простить. Аллен сжимает руки в кулаки так, что вены вздулись, и продолжает упрямо идти за охранником. Ноги слушаются, а сердце – нет. Охранник резко останавливается, и Аллен еле успевает затормозить. — Двадцать минут, — грубо бросает он и открывает перед ним тяжелую железную дверь. Гинзберг со страхом заглядывает внутрь, но с облегчением выдыхает, когда обнаруживает, что в «камере свиданий» никого нет. Дверь за ним громко закрывается, и Аллен чувствует, как его сердце подпрыгивает. На секунду у него начинается хроническая паника, ему кажется, что его здесь закрыли, как животное, и теперь ему некуда уйти. Теперь он точно не сможет изменить свое решение. Сейчас все случится. Гинзберг пытается утешить себя, что это то, чего он так долго ждал. То, что ему снилось и что не давало спокойно прожигать свою жизнь. Он рассматривает маленькую голую камеру. Белые стены заставляют его почувствовать, что он в какой-то больнице и сейчас ему будут ставить диагноз. Страшный. Опухоль мозга. Почти описывает их отношения с Лу. Все идет медленно и сильно, иногда бывают приступы особой боли, а иногда все спокойно и кажется, будто ты здоров. Но, так или иначе – исход летальный. У Аллена и Лу – исход летальный. Аллен видит на середине камеры квадратный маленький столик и два стула. Он садится на тот, что ближе, и смотрит на другую дверь. Она откроется через секунду или две, и он встретится со своим личным кошмаром. Таким притягательным и опасным для души. Карр – яд. Человек понимает, что он отравлен, он понимает, что его организм с каждым днем все ближе и ближе к смерти и любой контакт со своим ядом может свести с ума или добавить еще немного токсикации. Но есть противоядие. К любому яду есть противоядие. И вот в чем загвоздка: ты уже не уверен, что хочешь спасаться. Ты не уверен, что хочешь избавлять себя от общества Люсьена, даже если знаешь, что все обернется для тебя полным крахом. Ты выбираешь умирать. Умирать до конца. И Гинзберг боится, что он делает тот же выбор, какой сделал Дэвид. Алюминиевая дверь с тяжелым скрипом раскрывается, и Аллен перестает дышать. Он опускает глаза и видит сначала порванные грязные ботинки, затем худые ноги в ободранных тюремных штанах, видит руки, закованные в наручники, видит, что костяшки содраны в кровь, а на ладонях сплошные порезы. Аллен поднимает глаза все выше и выше, пока, наконец, не встречается с колючим взглядом своего – не своего – Лу. И его ребра скручиваются, задавливают легкие и печень, ему тяжело дышать, но он пытается через ноздри доставить организму хоть немного сжатого воздуха. Гизберг на долю секунды перестает чувствовать под собой землю, он не ощущает, что сидит на стуле или совсем не находится на этой планете. Его забрасывает куда-то в параллельные миры, где шум мешает думать, а в глаза что-то режет. Аллен тяжело сглатывает и прячет под стол снова дрожащие пальцы. Охранник закрывает за собой дверь, бросив перед этим что-то грубое, Аллен предпочитает не услышать. Чудо, если он хоть когда-то сможет слышать. Люсьену не сняли наручники, но это не причиняет ему видимого дискомфорта. Он в любом положении может держать спину прямо. Лу подходит к стулу и садится напротив Аллена, предпочитая смотреть прямо на него, а не как Гинзберг – бегать глазами по голым стенам камеры. Он смотрит спокойно, дерзко. Аллен чувствует себя заключенным, а не наоборот. Впрочем, это почти что так. «Каково это Лу, каково это убить человека, для которого ты был всем?» Аллен пытается унять свое волнение и вытягивает из кармана пачку сигарет. Пальцы не слушаются, и ему лишь с третьего раза удается зажечь спичку. Подносит сигарету к губам, делает затяжку и верно – дышать стало легче. Волнение почти уходит или его прогоняет дым. Гинзберг меняет свое положение, опираясь на локти и теперь заглядывая прямо в ярко-голубые глаза Карра. — Хочешь закурить? — его внезапно распирает смех от своего глупого вопроса, но он подавляет улыбку. У Люсьена безразличное выражение лица. — Ты меня предал. Аллен крепче зажимает между пальцами сигарету и поджимает губы. Ему нечего ответить, слова разбежались, он не помнит ни единой буквы. «Прости» – говорить неправильно. «Я знаю» – говорить поздно. Лу выглядит паршиво. Нет, это невозможно. Он выглядит не так красиво, как обычно. Верно. Слишком худой, скулы заострились, лицо вытянулось. Глаза красные, словно только что выкурил десять пачек за раз. Его светлые волосы растрепаны, пряди ниспадают на лоб и лезут в глаза, но он не замечает. Карр ничего не замечает, он точно так же внимательно рассматривает Аллена. Секунда – и на его мягких губах появляется кривая усмешка. Гинзберг любил ее. Он не понимает, зачем пришел. Сигарета заканчивается и скоро нужно отвечать. Но в душе тепло и Аллен это ненавидит. Потому что ему тепло от человека, который несет только холод. Который не умеет быть теплым. Жестокий парадокс влюбленности и Гинзберг сам себе кивает. Он согласен. — Ты хотел сообщить мне что-то важное? — безразлично бросает Лу, закинув ногу на ногу и сложив поцарапанные пальцы в замок. Дым кружится между ними, оседает на одежду и кожу. Гинзберг хочет махать руками и прогнать дым, потому что он мешает четко видеть Люсьена. Аллен чувствует себя глупо. Такая наивность непростительная. Он лишь забавляет Люсьена, мечтательно позволяя думать себе, что еще что-то возможно вернуть. Изменить. Аллен не может избавить себя от Лу, он все еще живет внутри него. И он пытается скрыть свою боль, потому что видит, что Карр забыл. Выбросил Аллена из своей головы так легко, словно он ничего для него не значил. Но если Гинзберг все еще сохранил маленькие крупицы здравого смысла, то он знает, что это не было игрой. Лу не играл. Не с самого начала. Был это лишь миг или минута, но Люсьен чувствовал к Аллену тоже, что Аллен чувствует до сих пор. И тот человек, который сидит сейчас перед ним не заставит его усомниться. Когда-то было. Между ними оно было. «Оставь мне о себе последнее приятное воспоминание, Лу». — Я хотел тебя увидеть. Люсьен насмешливо приподнимает бровь. — Чтобы рассказать всем о стремительном падении Люсьена Карра? Не тревожь себя. Его слова как тонкая нитка, что с каждой секундой обматывает тело все крепче, пока не появляется от пореза первая кровь. Аллен кровоточит. Лу говорит жестко, без прощения. Он зол, но не опускается до уровня крика. Люсьен говорит, но лучше бы он молчал или бил. Бил больно, своими тяжелыми ржавыми наручниками, избивал бы Аллена, а не спокойно сидел и вел безразличную беседу. Потому что слова Люсьена всегда были слишком беспощадные. — Без задних мыслей, Лу. Я давно хотел навестить тебя, но мне не хватало… — Смелости? — ядовито спрашивает Люсьен, — Тебе не стоило приходить сюда. Тебе нужно уйти и забыть обо мне. Он стремительно поднимается со стула и подходит к двери, поднося руки и делая два громких удара. Аллен не успел среагировать, он все так же сидит на стуле и словно под гипнозом смотрит на светлую макушку Лу. На его ровную спину, расправленные плечи, на небольшой шрам на шее. Ему неприятно, что кто-то здесь причиняет Люсьену вред. Пусть лучше Лу делает всем больно, пусть он выбрасывает людей – так привычней, но только не нужно делать больно Люсьену. Гинзберг не может этого принять. Он вдруг понимает, что это все. Большой финиш их маленькой истории. Они больше никогда не увидятся, Лу больше не подпустит его к себе. Если Гинзберг сейчас не задаст вопрос, который как червяк выедал его внутренности – он просто не сможет спокойно доживать свою жизнь. Он не сможет подарить себе спокойствие. И Аллен вскакивает со стула, ощущая волну нетерпения внутри, и громко спрашивает: — Ты чувствовал ко мне что-то настоящее? Хоть на минуту. Люсьен застывает. Закованные руки тяжело опускаются вниз. Его плечи на миллиметр падают, и он оборачивается к Аллену, позволяя в последний раз увидеть свое лицо. Яркие глаза смотрят спокойно, изучают. Его губы больше не сложены в ядовитую ухмылку. Он открывает рот и Аллен запрещает сердцу стучать, чтобы услышать, не пропустить такой важный для него ответ: — Минуту. Охранник уводит Люсьена от Аллена.