Первый вечер

*** Тьма. Она родилась сегодня вечером в отдаленных уголках нашей гостиной. Новорожденная, сперва она тихонько лежала, свернувшись клубком, но потом окрепла, осмелела и вышла на охоту. Первым делом она подползла к камину, прикрываясь тенью чугунной решетки; осторожно, чтобы ненароком не обжечься, взобралась на дотлевающие угольки и, не торопясь, с наслаждением придушила их, а потом, чуть помедлив, снова свернулась клубком - теперь уже на мертвом остывающем пепле. Передохнув, тьма продолжает свое движение – прячется под столом, скользит за шторами, обходит меня сзади, окружает… О, она умеет делать это в совершенстве – научилась еще там, в жарких густых сумерках далеких афганских степей. И она знает, что я вижу ее. Я мог бы встать сейчас и одним щелчком выключателя взорвать ее призрачное тело… Но вместо этого я только вжимаюсь глубже в свой старый плед и продолжаю наблюдать за ней – своей последней подругой. Теперь она прячется уже за ножками кресла, еще немного – и она охватит мои ноги, просочится сквозь поры, растечется под кожей, медленно, без единого всплеска поднимаясь все выше, заполняя пустую оболочку, пока бесконечное, безбрежное море не затопит мой мозг густой вязкой смолой. Твое пустое кресло. Эта нелепая подушка… К полуночи холод только усилится. Ледяной подлокотник и застывшая рука слились воедино – деревяшка. Почему не приходит миссис Хадсон – неужели она не чувствует, как становится холодно, и нужно растопить камин? Или этот холод – от того куска льда, который почему-то называют сердцем? Тишина звенит в ушах, и я пытаюсь спрятаться от нее, закрывая глаза. Сегодня воскресенье, и сегодня я тебя потерял. Андерсон и Лестрейд уводили меня из морга и тихонько шептались, что у Грега дома уже не первый год бережно хранится пыльная бутылка коньяка тысяча восемьсот мохнатого года розлива – подарок Майкрофта в честь чего-то там… А я сразу знал, что никуда не пойду. Потому что я не мог идти. Я разучился ходить. Я хотел домой – в нашу квартирку на Бейкер-стрит. Я был уверен, свято уверен – ты там, ты сидишь сейчас в своем кресле, ждешь меня и уже начинаешь беситься, потому что просил меня подать тебе газету уж полчаса как… Мое разочарование столь велико, словно я и в самом деле ожидал найти там тебя. Я прошел в кухню и стоял, бездумно глядя перед собой. Сам не заметил, когда же вернулась эта навязчивая идея, но теперь-то я был точно уверен, что ты не умер, что ты, конечно же, ждешь меня в нашей гостиной! Я спешу обратно – упасть перед тобой на колени, обнять твои ноги, погрузить в тепло твоих бедер свое сумасшедшее лицо, прижаться небритой щекой к мягкому холмику и заплакать, и выдохнуть ему всю мою глухую печаль… «Шерлок, о, Шерлок, любимый… Боже, я уж думал, что потерял тебя…» Черт побери, я мужчина и солдат, и не должен плакать, но я бы рыдал у твоих ног до утра, каждую ночь, сжимая в ладонях безупречные ступни и не стесняясь своих слез. Пахнет тоской и пылью. Теперь я знаю – так пахнет смерть. …А чем это всегда пахло от тебя – таким сладким и свежим? Этот букет невозможно дробить на отдельные запахи – ведь тогда все очарование будет нарушено. Но это и было моей любимой игрой – вдыхать тебя, расплетая загадку на тонкие струйки. Шерлок, ведь ты даже не человек – ты сам Аромат, я жил и дышал только тобой, Шерлок, нет, я пил тебя, глотая, захлебываясь… и все не мог напиться. Стол не накрыт, в гостиной не убрано… Умирай, камин – электричества здесь нет давно. Пить в одиночестве – хуже смерти. Не спеши, сказала бы Гарри, алкогольный этикет еще никто не отменял. – Где. ОН. – Отвезли в больницу. Джон… Это конец. Он умер. Второй бокал. Стылый ноябрьский вечер покрывает меня инеем. – Слышал - в соседнем морге мест не хватает. – В ноябре всегда так, волна суицидов… – Надо будет за Джоном… того… присмотреть как-то. Мало ли случаев... – Грег, я… – Знаю, Фил, знаю. Не сейчас, ладно? – … Ну, по третьей, а там можно и покурить? Ну, погнал, погнал, алкоголик конченый! – Майкрофт был? – Звонил. Перевел деньги, сказал – ты за старшего. Там опять какие-то выборы, в Уганде. Да без него все спокойней… – Да? А по мне – так ли, эдак, один хрен. – Слушай, а ведь сегодня воскресенье - неделя-то как пролетела! – Может, посидим сегодня? – Можно. Бездумно смотрю сквозь дверное стекло – они курят на крылечке. Звездный прах, стылое небо... Убыльный, умирающий месяц еле ползает на рогах... – Джон… – … – Джон, ты прости, но морг закрывают, похороны завтра. В десять. – … – Я за тобой заеду. Неужели сидеть здесь одному до серого рассвета, пить с призраком, тонуть в тоске воспоминаний? Наверное, нужно немного потерпеть – когда смертельная усталость, наконец, осыплется и накроет меня. Так накроет завтра любимый гроб сырая могильная земля. Шерлок, Шерлок… что же мне сказать или сделать, чтобы лечь вместо тебя в могилу? Или хотя бы рядом с тобой - в последний раз. Может, проломить об угол башку? Может, вздернуться в кухне на перекладине? Ну, какая, в сущности, разница – ведь я УЖЕ МЕРТВ. И какое мне горе – как закончится эта жизнь? Не плачь, говорю я себе, не горюй. Ты был счастлив, ты познал любовь, иным не выпадает и этого. Ну? Чего же ты стонешь?.. *** За окнами дышит равнодушный Лондон – ему все равно, что в затопленной темнотой квартирке на Бейкер-стрит судьба с историей сегодня прекратили свое течение…