Гроза

Я не знаю, которая ночь это у нас. Сотая? Десятая? Тысячная? Я не помню даже ту, которую можно было бы назвать первой, не будь мы тогда столь опытны в вопросе секса – оба. Ведь я у тебя, как и ты у меня, не первый. Хочется верить, что хоть последний. Да и что считать ночью с тобой? Один оргазм, одну судорогу, один вдох, один толчок, один удар пульса, час, день? И тот раз, когда мы целый день не вылезали из койки, прерываясь лишь на то, чтобы покурить, засыпая в объятиях друг друга и, едва проснувшись, опять ласкаясь. Это сколько ночей? Какая разница? Не знаю. Это важно для повествования? Нет. Дело не в этом. Дело в том, что я сижу на краю кровати, смотрю на твои примятые короткие волосы, прямой лоб с упрямой черточкой морщинки на нем, на безмятежное лицо, оголившийся сосок, смятую пачку «Явы» в кулаке и плавлюсь в сироп от необычайной нежности. Что случилось с нами в эту ночь? Наверное, у каждой пары есть такие часы, которые не просто «секс», а именно «занятия Любовью», с большой буквы, со всей страстью, горячностью, желанием и глубинной нежностью. А может, так было только у нас? Я никогда не знаю, чего ждать от тебя, каким ты будешь, каким захочешь видеть меня. Иногда мне кажется, что я могу спорить на миллион долларов даже с самим тобой о том, каким ты будешь, я уверен, что все просчитал… но ты приходишь, и я понимаю, что просчитался, а не просчитал. Ты умеешь удивлять, любовь моя. Вот и вчерашним вечером, я абсолютно не знал, каким ты будешь. Даже догадок не было. Пятница, вечер. Я привез с работы дорогого хорошего вина, купил по дороге огромную сырную нарезку и ветку белого винограда. Приготовить ничего не успел, только вышел из душа – ты уже был на пороге. Я собрал в хвост влажные волосы и пошел открывать. Я помню это все так, как будто это происходит снова, и я даже рад, ведь уже знаю, как все будет. Ты долго сдерживал себя. Кивал, когда я рассказывал о работе, пил вино, старался поддерживать разговор, но я видел, как бьется жилка на твоем виске. И когда ты отставил бокал, едва не отколов ножку, и встал, толкнув стол, я понял, что попал. Разрывая мои губы поцелуями, насилуя языком, кусая меня, ты сорвал с меня махровый халат. Рванул с себя футболку, которую я приучил тебя носить дома, вжал меня в угол, зажав бедром, фиксируя и растлевая в полном смысле этого слова. Я только постанывал и шептал тебе, чтобы ты был спокойнее. Ты сжал мои волосы, швырнул меня грудью в стену, припечатав об нее и лбом, рванул из кухонного шкафчика крем, которым я мазал руки после возни с посудой. Я услышал короткий «вжик» молнии, «чпок» крышечки, секундную паузу и твое сжатое клычками дыхание с прихрипом, с внутренним рычанием. Подхватил меня за талию, заставил наклониться и вошел, как каторжник после трех месяцев заключения со связанными руками. Ты насиловал меня, кусая и оставляя засосы на спине, считая языком каждый позвонок, быстро и резко двигаясь во мне. Я чувствовал, что горю, как будто от трения наших тел, задыхался и скулил, зажмуриваясь. Крем, который ты использовал как смазку, немного щипал, доводя нас обоих до полуобморочного состояния яростной страсти. Ты оттягивал меня за волосы, фиксируя до синяков бедра, въезжая до шлепков, до запаха секса в воздухе. Я отрубался под тобой, улетая. Первого оргазма я даже не помню, кажется, мы оба орали – бесшумно, задыхаясь. Потом ты схватил меня за запястье и потащил в спальню. Я отпирался тем, что мне нужен перекур, но ты даже не слушал, наверное, только сильнее вдавливал ногти в мою руку. Я чувствовал, как по бедрам течет сперма и немного крови, но я хотел тебя так, как не хотел, наверное, ничего в своей жизни. Про «никого» я молчу тем более. Ты швырнул меня на колени рядом с кроватью, заставил опереться о край матраса плечами и грудью, скорее мысленно, чем вслух, приказал мне завести за спину руки и растянуть ягодицы в стороны. И я тоже скорее физически почувствовал, чем услышал, твое шипение сквозь зубы, значащее крайнюю степень удовольствия. Ты опустился за мной, тоже на колени, припал к моей попе языком. Слизал пару капель спермы, хмыкнул и обвел языком мою горящую «дырочку», рисуя… Божэ, извращенец, рисуя сердечко. Очень символично, родной. Потом ты привстал, прижался ко мне, наваливаясь всем весом, почти заставляя задохнуться, и снова врезался в меня. Я заорал от одного только толчка, чувствуя, как начинает пульсировать во мне мое блядское начало, как охуенно, когда я растянут вот так, а ты входишь до упора, потом вылетая и входя снова, пока кольцо мышц не успело «схлопнуться». Ты трахал меня так несколько минут, и все это время я задыхался и шипел. Направленный ровно на кровать вентилятор, обдувающий меня почти ледяным, по сравнению с тобой, воздухом, твоя горячая плоть, глубокие толчки и это чертово ощущение пустоты, когда ты отстраняешься. В обоих сердцах – и на попе, и в груди – без тебя очень пусто. Потом ты снова навалился на меня и стал двигать только бедрами, быстро и мелко, втрахивая, втравливая в меня свою собственную похоть. Я уже не мог даже стонать, но все равно срывал голос и хрипел долгими сухими стонами. Мне казалось, что весь секс слился в один непрекращающийся оргазм. Я кричал твое имя, задыхаясь. Ты тоже уже стонал, хотя обычно редко позволяешь себе подобное, без слов, без фраз, без имен, просто стонал. Еще я матерился, крыл на чем свет стоял, орал, что мне охуенно… просил? Или угрожал? Наигравшись, ты отстранился, рыкнув, чтобы я не дергался. Меня колотило, как в лихорадке, я чувствовал запах пота, которым обычно не пахну, и улыбался, зная, как это заводит тебя. Чувствовал запах секса и грозы, твоего тела и постельного белья, на котором лежал. Ты пришел снова прежде, чем я успел соскучиться. И моей изодранной задницы коснулось что-то холодное и гладкое. Шарик. Бусы? Я рванулся вперед, но ты шлепнул меня по попе, поцеловал в крестец, и я решил довериться. В меня вогнались сразу несколько шариков, один за другим, разного и непредсказуемого диаметра. Ты звал меня самыми нежными словами, целовал кожу, ласкал чем-то горячим и немного вибрирующим мою уздечку. Мне казалось, что твоих бус во мне несколько метров. Я извивался, метался под тобой, дрожа, захлебываясь возбуждением. Было больно, но так упоительно, так сладко. Я слушал твои стоны, почти всхлипы, кончая от одного осознания того, насколько тебе хорошо. А потом ты потянул бусы назад. Я вцепился в край кровати, воя от кайфа, дрожа в оргазме, а ты рывками вытаскивал из меня шарик за шариком. Я слышал, что ты дрочишь себе и специально играл мышцами, сжимался, чтобы доставить тебе максимум удовольствия. Бусы с характерным отстуком полетели куда-то прочь. Ты взял мою руку в свою, вложил в нее стеклянный продолговатый и очень холодный предмет с едва заметными ребрышками. Отодвинулся от меня, закурил. Я ухмыльнулся. Раздвинул ноги еще шире, совсем уж по-блядски, и вогнал в себя этот самый стеклянный хуй. Как же я тебя хотел. Проворачивая в себе стекляшку, раскачивая из стороны в сторону, трахая себя под углом, вгоняя глубоко и сильно, чувствуя, как тебя трясет. Я хотел тебя, отдаваясь смешной стекляшке из сексшопа так, будто в ней был твой электрод удовольствия. Ты снова прижался ко мне, отнимая из моих влажных рук «игрушку». Сам стал трахать меня ею жестко, быстро, чтобы я орал и матерился. Я уже почти ненавидел тебя от кайфа, но когда ты случайно прижался ко мне животом, оставляя на мне капли пота, я простил тебе все. Как оказалось – рано. Достаточно растянув меня, ты вошел. Нет, игрушку не убрал, вошел будто бы вторым, растягивая до боли, заставляя орать, шипеть, метаться. Так хорошо мне не было еще никогда. Ты трахал меня смачно, глубоко, с оттягом, так что мне казалось, что твоя плоть скребется по нижней стенке желудка, а во рту стоял привкус крови и спермы. Мы оба кончали, почти не замечая, прерываясь всего на несколько минут, пару затяжек, несколько поцелуев, десяток вдохов и продолжая снова. Ты уложил меня на кровать на спину, навис надо мной сверху, поставив мою ступню себе на грудь и входя снова. Я не помню того момента, когда мы отшвырнули к ебеням стекляшку, когда ты вылизал меня, убирая теплым нежным языком и кровь, и сперму, и пот. Но я помню эту пытку. Ты вошел сначала не до конца, медленно вводя горячий член в меня, изодранного и помятого. Я настроился на нежность, подтянулся на локтях и поцеловал тебя, расслабился, улетая на больших глубоких волнах. За окном, резко и сразу шуманул ливень, застукивая на подоконник, врываясь порывами подглядывающего ветра. А потом неожиданно я понял, что ты задумал. И послушно сжался, предвкушая, сопя носом. Ты входил все глубже, уже вжимаясь всем телом, трахая меня без единого возвратного движения, проталкиваясь так глубоко и так туго, что я снова зашипел. Мне хотелось бросить мышцы, расслабиться, хотелось оттолкнуть тебя, закричать, но я послушно принимал тебя все глубже, все жестче. Так было несколько веков или мгновений, пока я не зашелся дрожью, на грани оргазма. И тут ты резко подался назад, вышел, едва оставив во мне кончик головки и толкнулся снова, на ту же глубину, больно и жестко. Когда меня пробила пульсация, сводя и расслабляя мышцы ануса, я заорал с тобой вместе наше любимое ругательство. Ты вколачивался в меня туго, больно, властно. Ебал меня, как последнюю шлюху, поддерживая под талию, заставляя выгибаться, входя немного под углом. Потом ты вдруг вылетел из меня, рванул за бедра, приподнимая и разводя мои ноги, поставил мои ступни себе на плечи… …И стал шлепать меня. Прямо по горящему болью и драйвом колечку мышц, сотрясая кожу, всей ладонью нанося удары и растирая, чуть втравливая в меня свои жесткие пальцы. Я заходился от каждого шлепка, шипя, матерясь, кляня все, признаваясь тебе в любви и выстанывая твое имя. - Я… на грани… - сорвалось с моих губ хриплым шепотом условной фразы. Ты кивнул, поцеловал меня взглядом и вошел, жестко и сразу, ритмично покачивая бедрами. За окном полыхнуло, совсем рядом. Рявкнула и с треском обломилась с неба молния. Я вскрикнул, испугавшись, сжался рефлекторно, едва успев выбросить ладонь тебе на горло, чтобы придушить, и кончил вместе с тобой долгими горячими импульсами тока по венам. Через какое-то время ты вышел и бессильно упал мне на грудь, целуя, умоляя простить за то, что сорвался, что не смог сдержаться. Ты клялся мне в любви, извинялся, выцеловывал каждую царапину, каждый прокус и засос, шептал мое имя, почти со слезами. Я улыбнулся, поднялся и прошептал тебе в ухо: - Я. Люблю. Тебя. Так хорошо мне, абсолютно точно, не было еще никогда. Ты открыл глаза, посмотрел на меня, улыбаясь. Одними губами и осипшим шепотом пожелал доброго утра. За окном светило солнышко; растерзанная кровать, с одеялом вместо сброшенной под кровать испачканной вчера простыни, разметанными подушками и заспанным тобой, показалась мне самым прекрасным подарком жизни. Ты выпростал из-под второго одеяла длинные сильные руки и раскрыл объятия, в которые я и рухнул, чувствуя себя неприлично счастливым.