Чудовище, взрощенное заботой

Нет ничего на свете более блаженного , чем вернуться с задания по штурму живым и невредимым, туда, где ждет семья - размышлял по дороге домой мужчина средних лет. Весь внешний вид его уже говорил о приличном опыте, пусть и отсутствии какой-то особой силы: длинные черные волосы забраны в хвост, чтобы не мешаться; только тонюсенький смоляной пушок торчит у лба, вкупе с аккуратно выстриженными бакенбардами оттеняя бледное, полное холодной задумчивости лицо; тихие шаги не нарушали вечерней тишины; ноги ступали уверенно, твердо и ровно, словно их обладатель - крадущаяся кошка. Мужчина вздохнул с некой мечтательностью, устремил взор в небо, стал разглядывать и сравнивать с животными мирно плывущие, позолоченные багряными лучами закатного солнца облака; шиноби совершенно оградился от окружающего мира, оставив все свое бытие только в этом крошечном, но до ужаса бескрайнем небе; не забывал он, пожалуй, только делать шаги. Шаг, шаг, еще шаг... Удар, удивленный возглас, перелет неба, земля, боль. И мелодичный, полный веселых стекляшек голосок. Точнее - смех. - Мы с Орочимару уже без труда определяем, когда ты приходишь, - Пострадавший от собственной невнимательности оглядел подошедшую даму снизу вверх, с трудом, но не без удовольствия вглядываясь в совсем еще свежее, румяное лицо. Снова смеется, проказница, так и не выросла. Женщина протягивает свою хрупкую, но надежную руку помощи, неотрывно всматриваясь в антроцитово-черные глаза супруга. Именно - супруга. - Эх ты, Хосин... - снова развесело хихикает. Хосин. Да, пожалуй, ему это имя подходит как нельзя лучше... Он шиноби! Но все равно витает в облаках. И именно поэтому даже не заметил, как пришел на звуки падения и хохота матери их сын. Он шиноби! А из-за своей рассеянности не смог увидеть собственного ребенка... - Отец снова зазевался? - тихо поинтересовался Орочимару, на что супруга рассмеялась пуще прежнего. И смех этот был настолько заразительным, что подхватили его и вечно витающий в облаках Хосин, и вечно угрюмый Орочимару. Мужчина в непонятном порыве (как-никак, а пришел с миссии ранга B, хотя мог скопытиться раньше) стал с упоением разглядывать свою семью: Комуги звонко хихикает, прищуривая полные задора янтарные глаза, а Орочимару, уже успокоившись, снова молчит и думает о чем-то своем. Он - «Мечтательность», а с ним «Пшеница» и «Большой Змей»... Вот так ирония - каждому подходит свое имя! Внешне Комуги не была красавицей: золотистая, покрытая веснушками кожа, круглое лицо, обрамленные короткими светлыми ресницами янтарные глаза и кучерявые пшеничные волосы - но в ней определенно была какая-то изюминка. Эта женщина сама, как пшеница - столь же ласкова, немного капризна - настоящая кормилица. А их сын... Почти копия отца - та же змееподобная внешность, хитрость и скромность. Правда глаза... Глаза Орочимару унаследовал от Комуги. В последнее время, жаловалась супруга, мальчик заставлял сильно беспокоиться: становился холоднее и скованней, да и Комуги не раз заставала сына за чтением какого-то очень странного свитка... Но никогда не удавалось вникнуть в подробности: скрытный и юркий мальчишка тщательно прятал все записи, уходил тренироваться в лес. На домыслы жены о том, что Орочимару мог выкрасть и использовать один из запретных манускриптов, Хосин отвечал прямо: «Это невозможно!» Весьма характерна для их сына подобная скрытность; очень даже вероятно, что мальчик разрабатывает собственную технику, а в свертках из бумагообразной ткани делает записи, чтобы удобнее было расчитывать. Подобный вывод мужчина сделал и после проведенной с Комуги ночи, выходя отдышаться на свежий воздух. Только вот, размышления прервал истошный вопль, донесшийся из их спальни. Хосин не верил своим глазам... Повсюду - кровь, а из простыни выглядывает полуобнаженная женщина, окликнувшая его задорным голоском Комуги. Эта женщина - не его жена. Идеально гладкое тело обтягивала не золотистая, а белая, почти змеиная кожа; приятный округлый животик заменили грубые мышцы - результат тренировок; ранее пушистые, приятно мягкие и густые, курчавые русые волосы вмиг поредели, выгладились и стали почти лоснящимися, впитали в себя всю тьму, какая только скопилась в заволоченной светящимся дымом комнате. - Милый, с Орочимару что-то творится... Его глаза... Эти синие отметины, щелевидные зрачки... - лепетала Комуги. Хосин не слушал. - В чем дело, отец? - прошипела голосом супруги женщина-мертвец, напрягая четкие скулы на бледном, почти синем лице. - Не узнаешь меня? Это существо было похоже и на Комуги, и на него самого... Подобная техника... Неужели Орочимару все-таки украл запретный свиток? Да как ему удалось-то?! Это невозможно!!! А у белоснежных ног женщины, тем временем, зашипели десятки таких же белоснежных удавов. Живая покойница сверкнула полными холодной жестокости глазами цвета янтаря, искривила в оскале посиневшие губы, продемонстрировала жемчужные клыки. Гады обвились вокруг мужчины, впились ядовитыми челюстями, стиснули в смертельных объятиях. - Большую часть времени Орочимару тих и спокоен, но иногда в нем всплывает немыслимая жестокость и тяга к насилию. Глубоко в этом ребенке определенно точно затаилось древнее зло... - предупреждал Ибики. Хосин не хотел слушать. Пугающая женщина с маниакальным видом заглянула в черные глаза своей жертвы, облизнула белоснежный подбородок неестественно длинным языком, подмигнула. С лица мужчины, содрогавшегося в предсмертных конвульсиях, скатилась одна-единственная тонюсенькая дорожка слезы - и с самым обреченным звоном потонула в белом дыме. Подумать только... Неужели своей мечтательностью и заботой они с Комуги породили в собственном дитя чудовище?.. - Что скажешь, отец? - зашипели над ухом, когда в глазах окончательно потемнело. - Ты гордишься мной, да? Гордишься? Я ведь стал сильным, как ты... Но Хосин уже не мог слушать.