Конец пути

      Пустошь. Безжизненная и безжалостная калифорнийская пустошь. Солнце, когда-то согревающее и дарующее свет, сейчас словно раскалённый шар, несущий только смерть и забвение. На грязно-коричневом небосклоне не углядеть не единого облачка, белоснежного и пушистого, наполненного драгоценной влагой, а потому - бывшее редкостью даже во времена До. Вместо них по небу ползут мрачные громады пылевых вихрей. Из жёлтых песков выглядывают иссохшие кусты и кактусы, которым оставалось жить от силы несколько месяцев. Может, некоторые деревца и выживут, если только корни их идут глубоко под землю. Насколько глубоко..? Должно быть, на километры. Туда, глубоко-глубоко, где тьма и влага. Какая там радиочувствительность у растений? Он не помнил. А вот у микроорганизмов - порядка тысяч грей. Чем проще животное, тем сложнее его убить излучением.       У человека, идущего по автостраде, наполовину разрушенной и заметенной песком, чистая кожа и чистые глаза. Он прячет взгляд в тени капюшона, но у него чистые глаза. Он не похож на тех визжащих полуразложившихся тварей, что встретили его в руинах Вашингтона, округ Колумбия. Впрочем, это поправимо - радиация все расставит по местам. Еще пара дней, или даже недель - нереальный срок в пустошах, окутанных облаком ядерного пожара. Без респиратора, без тяжелой просвинцованной брони человек был обречен. Еще несколько дней, и следы перманентных баллистических ударов возьмут свое, так ведь? Стремительное разрушение оболочек клеточных ядер... Смерть.       Если до этого ее не вызовет что-нибудь другое, что-нибудь более скоротечное и более жестокое, чем радиация. Скука, например. Человек остановился, когда в наушниках пропал звук. Он достал из кармана небольшой дисковый проигрыватель и постучал по дисплею. На вспыхнувшем пару раз экране удалось прочесть надпись - "Батарея разряжена". Размахнувшись, человек закинул своего безмолвного теперь спутника далеко на восток. Перехватив лямку рюкзака поудобней, он как ни в чем не бывало тронулся дальше. Это выдавало в нем черты человека из прошлого. До Судного дня было много вещей. У каждого больше, чем было нужно. Больше, чем люди были в состоянии запомнить и использовать. Умом человек все еще оставался в своем прошлом, поэтому не привык ценить то, что имеет. Эта тщетная попытка скрасить отведенный ему срок была самообманом - и человек не знал, почему эта мысль так неприятна. Не знал даже, какая из мыслей терзает его больше. Что люди были так расточительны, что не моргнув уничтожили свою планету... или что он - единственный, кто может остаться в живых в ближайшее десятилетие.       Эта мысль эхом раскатывается по его разуму и откликается по всему телу. После столь разрушительной катастрофы жизнь исчезнет с лица Земли на века. Лишь океан сможет сопротивляться еще какое-то время. Что же до суши... Он видел сгорающие в огненных штормах города. Видел, как поверхность земли превращается в сплошную стеклянную массу. Он видел, как люди, укрывшиеся в бомбоубежищах, умирают в считанные часы. А без людей, на которых паразитирует вирус, он долго не протянет. Сколько же времени прошло с тех пор, как он ел в последний раз? Несколько дней... Он уже давно не считает дни, месяцы, года… Его заточение в стенах научно-исследовательской базы "Рэйвен-Рок" было столь долгим, что он уже сомневался, было ли у него начало. А было ли?       Он вспоминает. Было, насколько он понял, случилось это около шестидесяти лет назад. Но он не будет обременять себя мыслями о своей тюрьме. Не сейчас, когда он, ведомый лишь памятью ученого, переброшенного из некоего Марипозы, не торопясь бредет к своей цели. Он изможден, его тело иссушено солнцем и радиацией, этими песками и небом, таким темным, что… Невольным движением он сильнее натягивает капюшон, словно стараясь в тщетных попытках спрятаться от этой неуютной пустыни, в которую превратили люди сине-зеленый шарик. Капюшон рвется, проливая на испещренный трещинами асфальт капли густой бордовой жидкости. Человек тихо усмехается. Метаболизм уже дает сбой, начинается неконтролируемый некроз и отторжение чужеродных тканей одежды. Он мог бы попробовать выжать немного энергии из безумных тварей, исковерканных радиацией и некогда называвшимися людьми. Но какой в этом смысл? У него не осталось ничего, что хоть как-то его мотивировало. Он не чувствует людей, нервный импульс уходит за горизонт - и возвращается ни с чем. В Вашингтоне военные из последних сил пытались выжить в первые несколько часов после удара - и это им почти удалось. Какая ирония. Они столь решительно и грозно расправлялись со всеми странами по приказу правительства. Но сейчас, когда весь мир – это безжизненная пустыня, они были готовы трястись над каждой пядью почвы, над каждой бетонной кишкой бункере - и они проиграли. И это не их вина. По крайней мере, не только их, а еще и того существа, которое, обезумев от гудения взрывов и набирающего рост радиационного фона, воспользовалось сбоем энергосети и вырвалось на свободу, раскидав солдат в моторизированных бронекостюмах как кегли. Боги долго прощали людям непокорность, но в далеком 2009-м их терпению наступил конец. Они послали человечеству ангела смерти в человеческом обличье, вестника апокалипсиса, и тот добросовестно принялся исполнять свой долг. А когда наступила пора смести людей с Земли окончательно, как паразитов, боги словно забыли о своем слуге. И эта пустыня с её струящимися песками была прекрасным напоминанием о бессилии его перед теми, кто стоял выше.       Некоторые могли бы назвать такой пейзаж прекрасным. Всюду, куда только можно было направить свой взгляд, был песок и горы, теряющиеся в дымке на горизонте. Серый песок, желтый, мягко-сыпучий. Некоторые люди восхваляли красоту пустынных пейзажей в стихах. И отчасти они были правы. В этих барханах и узорах, которые создавал едва ощутимый ветер на поверхности песка, в угловатых кактусах, стоящих по стойке смирно в американских прериях, в шарообразном стебле перекати-поля была своя необъяснимая прелесть, понять и оценить которую мог не каждый. И никто бы не стал отрицать красоту пустынных цветов-камней, расцветающих раз в год, десятилетие… Их краски словно бросали вызов безжизненному окружению. Но ему не было дела до красоты цветов. Смерчи, вызванные выжиганием атмосферы, превращали все следы человеческой деятельности в пресловутые барханы, и он терял немногие оставшиеся ориентиры своего путешествия. Все навигаторы отдали богу-машине свои электронные души из-за электромагнитного импульса. Уцелевшие ламповые приборы он найти так и не смог.       Человек подошел к покосившемуся дорожному указателю, одному из многих, что встречали путешественников на хайвеях. Врезавшийся в ограждения автомобиль с корпусом "ретро" призывно покачивал на ветру дверью. Человек заглянул в салон. Труп молодой женщины, иссохший, обезвоженный, с пустыми глазницами и перекошенным ртом. Еще один обыватель, который ничем не отличается от других, кроме того, что ее мясо еще свежее, когда другие уже прогнили насквозь и снаружи, и внутри. Но фонит точно так же. Философы могли говорить что угодно, они вообще много чего говорили, о цивилизации, о величии человеческого духа, о том, чем потомок приматов выгодно отличался от безмозглых зверей, о том, какие города он построил, но правда в том, что сам по себе человек стоил ровно столько, сколько препарат биокультуры идентичной массы. Равнодушно скользнув взглядом по заднему сиденью с детским креслом, человек, захлопнув дверь, отправился дальше, загребая носками туфель пыль. Он не верил ни в цивилизацию, ни в это гребаное человечество, о "модификации" которого так любил говорить, потому что на самом деле считал себя единственным человеком в окружении бездарностей. Бездарностей, которых можно превратить в нечто лучшее, которые могут осознать, насколько низменны их потребности и насколько смешна их вечная грызня за территорию и власть. Человек, шедший по пустыне, был не слишком избалован своей прошлой жизнью, которую из него не вытравили даже шестьдесят лет безвременья, чтобы проходить мимо источника белка и протеина, которые можно использовать по своему усмотрению. С размахом. С впечатляющими результатами. Но сейчас он не обратил внимания на него, и не потому, что боялся прослыть трупоедом.       На отшибе дороги - корпус робота. Три манипулятора, один - циркулярная пила с острейшими краями. Если бы не безжизненный прищур оптических сенсоров, человек сказал бы, что машина жива. Она напоминает ему о чем-то. О прошлом, к примеру, и о дешевой научной фантастике, откуда словно вылез этот кусок металла. Но у него нет прошлого, так же, как нет будущего. Разум ученого, единственная память человека из этого десятилетия, источник знаний, тускнеет. В памяти осталась только мелодия из проигрывателя, ничего не значащие звуки, которые сейчас всплывают в голове. Человек насвистывает ее себе под нос. Maybe you'll think of me... Он не получает удовольствия от ее воспроизведения. Ему не требуется исполосовать весь мозг об острые края железных фактов, чтобы понять и признать очевидное - это последняя мелодия, которую услышат пустоши. Знания. Воспоминания. Интеллект. Все это растворится в небытие, как только он пройдет через заброшенные блокпосты Марипозы. ВРЭ. Страшная вещь - он это понял сразу, как только первые нейроны его жертвы распались в клеточном диссонансе. Биологическое заражение нельзя вылечить. Его можно только уничтожить. Запрограммировать на самоуничтожение - собой, последнее, что он может сделать для жалких крох человечества, загнанные в подземные убежища, доживающие там последние часы. Зверь победит зверя, и на разоренный планете воцарится долгожданный мир и покой... Навечно. Человек снимает капюшон, вдыхает сухой, полный радиоактивной пыли воздух, хмуро улыбается и подставляет лицо безжалостному солнцу. Он будет жить. Он выживет и продолжит своё путешествие. Бесконечное и бескрайнее, как этот мир. Этот покинутый всеми, заброшенный мир. Он не может вернуть этой пустыне зелень травы и шелест ветра. Он не вернёт этим засохшим кустарникам листву и свист птиц. Потому что он - последний Человек на земле. Последний из генетически модифицированных людей, тех, кто помнил силы, сравнимые с божественными. Последний из народа, который ставил перед собой цель в исправлении пороков мира. Последний из тех, кому была дарована возможность наделять жизнью. Последний из подвида людей, который был так зверски уничтожен. Он выживет, даже набрав пятнадцать тысяч грей. Он будет идти, пока не достигнет своей цели. Он будет жить...       Пока это необходимо.       - ...когда мы вошли туда, там было все заставлено чанами с этой ядовито-зеленой дрянью... - пробормотал Гарольд, с трудом наклоняя узловатую голову и смотря на того, кого народная молва величала Выходцем из Убежища. - Было там и еще кое-что...       Старый гуль помнил много, очень много. Он пережил всех своих друзей, в итоге обретя новое, уникальное органически тело. Он стал пристанищем людей, почитавших его за древесного бога, для тысяч созданий природы, которые нашли дом под его кронами.       - Я помню, как в центральном шлюзе Марипозы мы обнаружили труп. Он видимо, был мертв уже много лет, так что пыль, осевшая на его тело, выдавала стойкий спектр излучения еще времен Катастрофы. Заблокировав двери, автоматика базы сделала шлюз смертельной ловушкой и по совместительству усыпальницей, а автоматические турели, до этого успешно отключенные техником нашей команды, лишь приблизили трагическую развязку. На его одежде были многочисленные дыры от крупнокалиберных пуль и лазерные ожоги. Несмотря на древний возраст, его лицо выглядело так, словно он усоп только вчера. Оно было умиротворенным. На стене коричневыми буквами, в которых без труда узнавалась засохшая кровь, были написаны две скупые фразы.       Первое - "Мерсер А.Д. "       Второе было:       "Меня больше нет"       Гуль, помолчав, сделал попытку пожать плечами:       - Остаток истории ты знаешь. Нам и в голову не приходило похоронить его, наемники... Я так думаю, что за нами по следу шли крысы или еще кто из трупоедов. Потому что, когда мы спешно покидали базу, его уже там не было...