Прогулка в прошлое

Александр возвращается в Париж с тяжелым сердцем. Он последний раз был здесь лет шесть назад — не один. Он не любит вспоминать об этом — что было, то прошло. Их дороги давно разошлись, возможно, к лучшему — по крайней мере, Александру хочется так думать. Командировки, впрочем, он тоже не любит: торчать в чужом городе, ожидая, когда другая сторона согласится на их условия, или работать с какими-нибудь придурками над совместным проектом — весьма сомнительное удовольствие. Хотя сейчас, пожалуй, он рад, что уехал. Его брак, увы, не сложился. Тяжело это признавать, но это правда — Александр не любит жену и не особенно заботится о том, любит ли жена его; детей у них нет; развестись им не дает привычка. У него, кажется, все сложилось удачнее — судя по доходившим через третьи руки слухам. Короткий бурный роман с какой-то креолкой старше его, потом быстрая женитьба на какой-то немке — кажется, у него уже есть сын. Александр всегда знал, что из него выйдет хороший отец. Тяжело вздохнув, он опускает шторку на иллюминаторе. Стюардесса приносит обед, и Александр ест без аппетита. Ему дают квартиру — унылая серая коробка с казенной мебелью, как будто он не в Париже, а где-нибудь в ГДР лет двадцать назад. До начала официальных встреч у него есть пара дней, и Александр едет в Икею. Работа работой, но жить он предпочитает в комфорте. Купит пару картин на стены и яркий коврик, может, и станет повеселей. В Икее, как всегда, толкучка. Александр кидает в сумку свечи, берет вазу, но ставит ее на место, выбирает постер посимпатичнее и находит свернутый рулоном коврик. Расплатившись, он понимает, что проголодался — и идет в ресторан. «Ресторан», конечно, громко сказано; ничего выдающегося, столовка как столовка, но Александру не хочется тащиться куда-то еще. С подносом он идет в зал, выискивая местечко, и устраивается почти в самом дальнем углу, за импровизированной изгородью из искусственных цветов. Замечательное тихое место, и никаких детей — но с другой стороны от изгороди кто-то шумит, и за столик садятся. Александр не выглядывает, ему плевать, что там происходит. Он хочет поесть и вернуться в унылую квартиру. За изгородью слышится детский лепет — ладно, может, не лепет, может, осмысленные слова, но Александр старательно не слушает. Ребенок говорит что-то, и взрослый смеется — и в душе у Александра что-то обрывается. Он и сам не знал, что так хорошо помнит его смех. Ему удается заставить себя доесть. Судя по разговорам с той стороны, они никуда не спешат. Наконец он встает, ставит поднос на специальную подставку — и подходит к ним. Наполеон совсем не изменился за шесть лет: взгляд стал жестче, пожалуй, но стоит Наполеону посмотреть на сына, как он тут же сам начинает улыбаться. Ребенок же... он похож на Наполеона, даже очень. Те же глаза, те же губы, нос, овал лица... Красивый мальчик. — Привет, — Александр неуверенно улыбается Наполеону, и тот, справившись с собой, приглашает его сесть. — Это Шарль, мой сын, — он гладит ребенка по светлым волосам, и тот улыбается. Ему на вид года четыре, славный крепкий бутуз, пухлые щеки измазаны соусом. Александр ищет взглядом кольцо на пальце, и Наполеон ловит его взгляд. — Мы разведены, — спокойно говорит он. — Шарлю был год. Она снова замужем, живет в Парме. Не сошлись характерами. Он явно не впервые отвечает на этот вопрос, но Александр впервые спрашивает — это их первый разговор после того раза, когда они... ох, и вспоминать незачем. Шарль лопает вареную картошку — с удивительным для ребенка его возраста энтузиазмом. Когда младший брат Александра был в том же возрасте, его заставляли есть с боем. — А ты как? — Наполеон зорко смотрит на него, и Александру хочется — черт знает, чего ему хочется, вцепиться в Наполеона и больше не выпускать — сложно навсегда забыть того, кто столько лет был для тебя всем. — Сносно, — Александр только пожимает плечами. — Женат. Неудачно. Здесь в командировке... хотя тебе вряд ли интересно. Наполеон закусывает губу — Александр отлично знает это его выражение лица. — Мне интересно, — тихо говорит Наполеон. — Иначе бы я не спросил. Они прощаются — формально, «рад был тебя видеть», «я тоже», «удачи». Никто не говорит — «до встречи». Никто не говорит — «еще увидимся». Никто не говорит — «позвони». Никто не говорит — «я скучал». Всё время до начала нормальной работы Александр проводит в квартире — словно боится снова столкнуться с ним. Наполеон выглядел вполне счастливым, и Александру невыносимо больно — ревность? воспоминания? Всё вместе. В понедельник Александр появляется в офисе точно в назначенное время. Точность — вежливость королей, ему ведь тут еще работать. Новый начальник, правда, с порога выдает ему неприятную новость: кто-то там, с кем Александр должен был напрямую сотрудничать, выбыл из проекта — по неизвестной причине, — и его заменит кто-то еще. Вот же лысый хрен, думает Александр. Подсунут ему какого-нибудь придурка, и что ему тогда делать? Его сопровождают в нужный кабинет, и Александр заходит, не обратив внимания на табличку, — и Наполеон встает, чтобы поприветствовать его. Лысый хрен пытается представить их друг другу, но Наполеон прерывает его. — Мы знакомы, — говорит он. — Учились вместе. Учились вместе. Вот как это теперь называется. Ладно. Это оказывается вовсе не так плохо, как Александр представлял себе сначала. Они оба любят свою работу и погружаются в нее с головой — и Александру почти удается забыть. Сам Наполеон и не напоминает — они не предаются ностальгии, не бередят прошлое, они думают о будущем — об их проекте. Почти как общий ребенок, думает Александр, когда вечером готовит себе ужин. Наполеон в этот момент тоже дома — наверняка играет с сыном. На работе про него ходят слухи — про его расставание с женой. Александр слушает эти сплетни внимательнее, чем стоило бы. Два раза в неделю ему звонит по скайпу жена, и они по десять-пятнадцать минут неловко молчат, пытаясь найти темы для разговора. Они женаты почти пять лет — по меркам семьи всего ничего, но им всегда было нечего друг другу сказать. Александр, правда, молчит про Наполеона: говорит, что работает с бывшим однокурсником, и жена равнодушно кивает. О Наполеоне в их семье знали Костя и Никс, и то исключительно в общих чертах — откуда бы им знать подробности. Откуда бы им знать, как однажды после какой-то официальной вечеринки на факультете они вернулись в свою комнату и занялись любовью, едва выпутавшись из костюмов. Откуда бы им знать, как они сидели на траве газона где-то в центре Парижа и слушали плеер — у Александра был левый наушник, у Наполеона правый. Откуда бы им знать, как они тысячу раз засыпали вместе, обнявшись, и просыпались вдвоем? Откуда бы им знать, что Александр до сих пор хранит вещи Наполеона, которые тогда попали в его чемодан по ошибке — словно ждет случая вернуть, зная, что этот случай не представится. Сам Наполеон не делает ничего предосудительного. Он не стремится к телесному контакту, не использует двусмысленной лексики, не предлагает встретиться вне работы — вообще никак не напоминает о том, что было между ними шесть лет назад. Они ведь тогда разошлись из-за какой-то ерунды — кто-то сказал чушь, другой вспылил, слово за слово, и Александр смотался в Петербург, и больше они не звонили друг другу. И жизнь вроде бы продолжилась — расставание, с кем не бывает, это можно пережить, — но какая-то часть Александра навсегда осталась в Париже. Наполеон не делает ничего предосудительного, и это выводит Александра из себя. Бонапарту словно наплевать, он просто отмахнулся от прошлого — ну да, конечно, он отбушевал тогда и успокоился навеки, но Александру было бы спокойнее, знай он, что Наполеону тоже было дерьмово. Что он собирается делать с этим знанием — Александр и сам не знает. Чего он вообще ждет? Что Наполеон наплюет на все и прибежит к нему? Но Александр женат; но у Наполеона есть сын, и про это нельзя так просто забыть. Не потому, что это память о ком-то другом — все их сплетницы хором твердят, что Наполеон куда больше любил сына, чем жену, и легко вычеркнул ее из жизни, — но потому, что он будет между ними всегда, и все свои решения Наполеон принимает, исходя из интересов сына. Нормальная, в общем, позиция — когда жена Александра вдруг решила, что беременна, Александр сам на несколько дней это испытал. И даже если Наполеон любил его — любит его сейчас? нет, вот это вряд ли, — даже если он любил его, он не вернется просто так — если они снова разбегутся, это может навредить Шарлю. Александр и сам не хочет ему вредить. Наполеон отказывается от работы в выходные — для него традиция проводить два дня в неделю с сыном свята. Он действительно прекрасный отец, куда лучше, чем все отцы, которых Александр прежде знал. Но в день окончания проекта — официальной сдачи, когда они оба получают высшие оценки от начальников и в России, и во Франции, и от лысого хрена получают похвалу, — в этот день Наполеон предлагает отметить, и Александр, поколебавшись, соглашается. На Наполеоне — серый галстук, тот самый, который был на нем в день факультетской вечеринки. Это подарок Александра, и Александр до вечера гадает, специально ли Наполеон это сделал — хотя когда это он что-то делал не специально. Они могли бы напиться на работе — собственно, Александр на это почти надеется, — но Наполеон тащит его куда-то — скороговоркой называет таксисту адрес, и Александр закрывает глаза, желая сделать себе сюрприз. Когда они приезжают, Наполеон ведет его в дом, по лестнице наверх в квартиру и открывает дверь — и Александр с интересом осматривается. За три месяца совместной работы он ни разу не был у Бонапарта дома, и ему здесь ужасно нравится. Хозяин виден в каждой мелочи — картины на стенах, безделушки — и при этом видно присутствие детей. На комоде стоит забытый солдатик, и сердце Александра ухает вниз. — Шарль у моей матери, — говорит Наполеон, усмехнувшись. — Она его обожает, и он обожает ее. Вечная история бабушек и внуков. Александр фыркает и кивает. Его собственная бабушка обожала внуков — сына ненавидела, а вот внуков обожала. Они устраиваются в гостиной — Наполеон разливает вино, режет сыр, и Александр наблюдает за его руками. Он слишком хорошо помнит, на что эти руки способны — ох, он помнит всё, что не хотел бы помнить. Вино превосходное, но беседа не клеится, они уже обсудили все нейтральные темы, и теперь им нечего сказать такого, чтобы не вспоминать при этом прошлое. Общие знакомые — все из того времени, когда они были вдвоем, и смешно, что те парочки, в которые никто не верил, до сих пор вместе, а они с Наполеоном разбежались после выпуска, и так глупо разбежались. Наполеон наклоняет голову, снимает галстук, кладет его в журнальный столик. — Я до сих пор чертовски злюсь, — говорит Наполеон, и Александр вопросительно смотрит на него. — Ты сбежал, не объяснившись, — поясняет он, отпивает из бокала и ставит его на столик. Александр кивает. Отрицать бессмысленно: он ведь действительно сбежал. От чего? Да кто знает, тогда это казалось правильным, но в итоге оказалось огромной ошибкой. — Шарлю ты понравился, — без всякого перехода добавляет Наполеон, — он расспрашивал о тебе. Я рассказал. Не про «учились вместе». Правду. У нас можно пропагандировать детям, знаешь, — он фыркает, и Александр легко пихает его локтем в бок. — Когда-нибудь ты перестанешь издеваться над моей страной, — говорит он, и Наполеон серьезно кивает. — Перестану. Когда ты получишь французское гражданство. Тогда я буду издеваться над нашей страной, — он не шутит, в этом Александр готов поклясться. Поэтому Александр делает то, что он всегда делал в таких ситуациях: он ставит свой бокал и целует Наполеона, запуская пальцы в его волосы— и Наполеон отвечает на поцелуй.