Ты так похожа на пламя...

Весь следующий день Лия недоумевала. Кин и Империй вернулись рано утром. И вот если бы она не знала её или его, то решила бы, что они там не только катакомбы зачищали. Кин косилась на воплощение Доблести во плоти какими-то странными, донельзя сияющими глазами. Уголки губ уроженки Сианьсая подрагивали, будто она всё время пыталась не рассмеяться. Архангел же был до крайности задумчив. Не так, как обычно, а словно бы озадачен каким-то насущным вопросом. Очень трудным вопросом, как-то связанным с Асикагой, потому что косился на неё с недоумением и удивлением, когда думал, что та этого не замечает. И от всех этих взглядов тёмные глаза чародейки искрились ещё сильнее. - Что это с ним? – поинтересовался так же озадаченно Кормак, тоже наблюдающий эту странную картину. Услышавшая вопрос Кин всё-таки не выдержала и прыснула, утирая выступившие в уголках глаз слезы, и, не объясняя внезапно случившегося приступа веселья, сбежала в их с Лией комнату, на втором этаже трактира. - Что это с ней? – ещё больше озадачился паладин, посмотрев на Империя. Тот только пожал плечами, мгновенно заледенев и сжав губы ещё плотнее, так, что они превратились в узенькую-узенькую полоску на суровом лице. Только в глазах всё так же читалась та самая растерянность. - Странные какие-то… - буркнул себе под нос храмовник, тоже возвращаясь в дом. С кухни тянуло свежей выпечкой и травяным отваром, а пропускать завтрак, когда потом могут понадобиться все силы, которые у него есть, он не намеревался.

***

Долго они в Калдее не пробыли. Отомстили Магде да очистили город от скверны, запечатав в Чёрном камне души Белиала. Нельзя сказать, что это было легко – каждый из них получил новые шрамы, в том или ином смысле, но… они справились. Им даже удалось освободить мать Лии, ведьму Адрию, сообщившую о способе навеки победить всё зло. Но… Чем дальше – тем больше возникало подозрений, что между чародейкой и архангелом что-то происходит. Кин крутилась возле Империя, как лиса возле курятника, вечерами устраиваясь рядом с ним, по-свойски опираясь на бедро или вовсе растягиваясь, используя его коленки вместо подушки. В дороге же она шутливо дергала его за куцый хвостик, на что тот оглядывался, окидывая расшалившуюся Асикагу непонятным взглядом. Наверное, это всё-таки недовольство, а не смущение, как казалось… Если бы на их месте был кто-то другой, а не Империй с Кин, то Кормак сказал бы, что они ведут себя как пара. Но помыслить, что надменный архангел заинтересован шебутной и непостоянной, как бриз, сианьсайкой? Или, тем более, эта сианьсайка, напропалую флиртовавшая в каждом кабаке, в котором они останавливались до Калдея, всерьез подначивает архангела? Да скорее эти его Небеса на Санктуарий упадут, чем такое диво произойдет! Но нет же. Прикосновениями и поддевками оно не заканчивалось. У чародейки откуда-то вылезла привычка шептать ему что-то на ухо, лукаво посверкивая глазами на друзей. Будто она говорила что-то крайне занятное про каждого из них. И от этого шептания у обычно невозмутимого воплощения Доблести слегка вытягивалось лицо. Так, совсем чуть-чуть приподнимались брови, совсем чуть-чуть опускались уголки губ, отчего подозрения Лии, Кормака, да теперь и Адрии, крепли день ото дня. Если бы только они могли подслушать эти шепотки! Но подслушаешь тут, черта с два подслушаешь, когда чародейка не желает, чтоб хоть одна живая душа узнала, о чём она говорит… Или другая. Повиснуть у него на плече и пялиться в огонь. И каждый раз, когда Асикага откалывала этот номер – он ненавязчиво так приобнимал её за талию. А то и вовсе садил себе на колени, чтоб эта дурная не свалилась случайно. Это вызывало замешательство. Удивление. Непонимание. А всё непонятное всегда кажется жутковатым. Вот и сейчас они, затаив дыхание, наблюдали за дурацкими и ребяческими действиями Кин, за какой-то слишком… нормальной реакцией на них Империя. Слишком человеческой, слишком обычной. Будто так и надо.

***

Кин потешалась. С того самого утра, когда поняла, что она у Империя - первая. Нет, ну надо же Судьбе выкинуть такое коленце! Она ловила на себе удивленные взгляды архангела, когда он думал, что она не видит, и… каждый раз едва сдерживалась, чтоб не захихикать. От сдерживаемого смеха в горле першило и свербело в носу, и Асикага не знала, что будет страшнее – расчихаться или всё-таки рассмеяться. Нет, но всё-таки! Это глупо, ужасно глупо. Ведь даже и сейчас Империй почти всегда оставался таким же убийственно-серьёзным, как прущий навстречу солнцу росток какой-нибудь особо упрямой травки. Но она просто не могла удержаться, чтоб не подначивать его. И втайне умиляться тому, насколько же в некоторых аспектах людской жизни он наивный. Как младенец просто. Вот интересно – сколько ему лет? На самом-то деле? Есть ведь у них там, на Небесах, ангелы женского пола. Так почему бы и не быть любви? Но, видимо, любовь мало интересовала великого полководца. Либо, не интересовала вообще. Все эти века – войны и советы. Советы и войны. Ужас, как скучно! Неудивительно, что он… такой. Суровый, совершенный, сильный. Неумолимый. Непоколебимый. Бесстрашный. И она его… Дурацкая улыбка сама собой появилась на губах. Покосившись на архангела, она подкралась к нему со спины, намереваясь снова дернуть за хвостик, но тот предугадал её маневр и стремительно обернулся, перехватив протянутую руку. Покачал головой, не стоит, мол, и отпустил. Вот что примечательно – лапищей своей, в которой её рука казалась тоненькой веточкой, он способен был переломать ей все кости. Она сама видела, как в бою тяжелым кулаком в латной перчатке Империй размозжил одной из тварей зла голову, буквально вбив оную той в плечи. Но всегда касался её так бережно и аккуратно, будто Кин была фарфоровой. Вот и сейчас она точно знала, что на руке даже синяков не осталось, не смотря на то, что хватка была крепкой. А ещё она поняла, что любит. Не так, как об этом говорят легенды. А просто. Любит опираться на него на привалах. Любит шептать на ухо всякие глупости, и наблюдать за крайне озадаченными лицами друзей, пытающихся понять – что тут вообще происходит. Любит касаться его – невзначай, порой незаметно, но от того у архангела в глазах появляется такая занятная искорка, огонек, как будто отблеск звезд, но куда теплее. И сам Империй стал заметно теплее. Ну, для неё – заметней, а до других Кин дела не было.

***

Они остановились в одной из бесчисленных деревушек, раскиданных по землям меж Калдеем и Бастионом, в котором, как сказала Лия после видения, укрылся Азмодан. Остановились, после того, как уже невесть сколько дней обходили селения и маленькие города стороной, чтоб не задерживаться в пути, стараясь опередить проклятого демона и успеть до того, как он отправит все свои армии в бой и Бастион падет. Но всем нужна передышка. Им тоже нужна была. Плюс, заканчивалась крупа, которую они взяли в дорогу, заканчивалось вяленое мясо и, что было особенной бедой для Асикаги, соль. А здесь они хотели разжиться всем понемногу, если, конечно, крестьяне не окажутся беднее церковных мышей. Но нет. К счастью, деревня не бедствовала, хотя сказать о зажиточности местных значило бы соврать. Таких поселений в Санктуарии великое множество и они похожи друг на друга, как капли воды в потоке. Недоверчиво-боязливое отношение к чужакам со стороны взрослых, любопытство, нарисованное на чумазых мордашках детей, куры, бродящие где попало, шум скотины со дворов, цепные псы, облаивающие всё, что казалось им мало-мальским угрожающим хозяйским угодьям. Всё как обычно. Переночевать они остановились у старосты, который держался одновременно почтительно и будто бы немного раздраженно. С ним же сторговались и насчет пополнения припасов. Лии с Адрией досталась комнатушка, принадлежавшая раньше старостиной дочке, переехавшей к мужу, Кормак устроился на лавке возле печи, Асикага же утянулась за Империем на сеновал так хитро сверкая глазами, будто кошка, снявшая с кринки с молоком сливки и не получившая за свои действия нагоняй.

***

- Что это всё значит, Кин? – поинтересовался архангел, когда ушёл староста, выдавший им по одеялу, чтоб постелили поверх сена. - А ты разве не понимаешь? – она наклонила голову вбок, разглядывая его странным каким-то взглядом. Во всяком случае, Империю, пусть и поднаторевшему в хитросплетениях человеческой натуры за последнее время, он казался странным. Вот и кончики губ у чародейки подрагивают, словно она в который раз силится сдержать улыбку. И он оставил её вопрос без ответа, вместо того говоря другое: - Вчера Кормак интересовался, что произошло между нами, когда мы ходили уничтожать Тёмных Служителей. И почему ты ведешь себя… так. - А разве я веду себя как-то неправильно? – она явно притворялась удивленной. – По-моему, я как раз веду себя нормально. Как обычно. - Тогда к чему все эти прикосновения? Перешептывания? Вот. Снова этот странный взгляд. Похожее ощущение вызывал у него Тираэль, говорящий о людях, как о тех, кто имеет право решать свою судьбу. И это ощущение Империю крайне не нравилось. Ощущение собственного… несовершенства. Непонимания чего-то настолько основного, о чём давно не говорят словами, чего-то, что не объясняют, потому что нет ничего труднее, чем объяснить, почему от века в век ты поступаешь именно так, а никак иначе. Архангел с шумом выдохнул сквозь зубы. А вот чародейка улыбнулась. Очень понимающе. - Давай, я покажу – почему и к чему, - пружинисто поднявшись со скатанной и связанной охапки сена, она подошла к нему, сжавшему кулаки. Приподнялась на цыпочки, ухватившись за пряжку, удерживающую плащ на его плечах, потянула на себя, будто предлагая нагнуться, убрать разницу в росте. - Ну? Тебе интересно? – нетерпеливо поинтересовалась Кин, поблескивая тёмными глазами. И отчего ему кажется, что в них снова отражается пламя того костра?.. Империй наклонился… Поцелуй вышел спокойным. Спокойным и долгим, в нём не чувствовалось той рваной отчаянной торопливости, толкнувшей их друг к другу после приснопамятного сражения. О нет, Кин целовала смакуя, словно пила дорогое и старое вино. А когда дыхания стало не хватать – отпустила. Но лишь для того, чтоб заняться его бронёй. Тоже неторопливо, спокойно, обстоятельно. Однако чудилось в её спокойствии нечто от ленивой текучести лавы, тщательно сдерживаемого подземного жара, неспешно охватывающего всё больше и больше… С тихим шелестом упал к его ногам плащ. Поверх – отстегнутые наплечники, за ними – нагрудник… Была в её движениях демоническая соблазнительность, и с тем – чистота и искренность пылающего костра. Как в самой Кин. Он не заметил, поглощенный исследующими прикосновениями Асикаги, как на нём не осталось ничего, а ней - только нательная рубаха. Мужская, со шнуровкой на груди и широкими рукавами, перехваченными на запястьях манжетами, едва-едва доходящая до середины бедер. Архангел опустился на колено и неторопливо потянул грубоватую ткань, наблюдая, как небеленый лен обнажает смуглую кожу. Завораживающе… Ладонями Кин огладила плечи, притягивая его к себе, вздыхая тягуче и томно. Тогда, второпях им было не до разглядываний – только бы утолить эту жажду, яростную потребность в тепле, будто они не в подземельях – в ледяном аду побывали. Зато теперь он любовался тем, насколько ладно скроена чародейка. Он вел ладонью линию от высокой груди с небольшими темными бусинками сосков, по плоскому животу до сильных бедер, разглядывая её шрамы, вопреки всему не выглядящие чужеродно или некрасиво. Некоторые, совсем свежие, розовеющие от прилившей к ним крови, некоторые – едва заметные светлые черточки, следы тех битв, которые она прошла до встречи с ними всеми… до встречи с ним… Ему захотелось поцеловать. И он скользнул губами по тонкому белесому росчерку под грудью – мимолетно, словно примеряясь, чувствуя, как она вздрогнула, сжав пальцы на его плечах сильнее, но не торопя, позволяя исследовать, касаться… Он чувствовал жар. Жар, исходящий от её тела, как будто в жилах чародейки быстро-быстро текло подожженное масло. И с каждым прикосновением, осторожным, порой неловким, жара становилось всё больше. Или это ему так только казалось? Империй потянул её на сено, на небрежно брошенные поверх него одеяла. И Кин – странное дело – подчинилась, давая увлечь себя, простираясь перед ним, вздыхая полной грудью; притягивая его за волосы к себе, опаляя губы дыханием за миг до того, как забыться в очередном долгом поцелуе. Её кожа солоновата на вкус. Как пепел. Но больше ничего от догоревшего костра в ней нет. Наоборот, так гореть, так обжигать, не раня, но воспламеняя в ответ надо уметь. Её прикосновения то легки, словно перо из крыла ангела, то колки, как раскаленные иглы, но неизменно находят свою цель, отчего по спине Империя прокатывается волна дрожи, оседая тяжелым лавовым комком в паху. Она направляет, она ведет, показывает, ненавязчиво обучая, как лучше, как сделать наслаждение ещё острее, почти на грани боли, терпкой, яркой боли, невозможной, потому что приятнее оной не отыскать нигде. Она стонет, чутко откликаясь на каждое движение, на каждое прикосновение, сплетаясь с ним так, что из-за пламени, снедающего теперь их двоих, не разобрать где он, где она, как не разъединить сплавившиеся в чудовищном огне серую сталь и золотистую бронзу. И неведомо – чья ладонь скользит по спине, стирая проступившую испарину; чьи зубы прикусывают трепещущую на шее жилку; чьё сердце стучит так гулко, что почти оглушает? его? её? их? Ответов не было… да и вряд ли они сейчас им нужны, потому что её пальцы сплетаются с его, и Империй неожиданно понимает, насколько крепка хватка вроде бы хрупкой ладони. Один огонь на двоих, одно сердце на двоих. И её трепет на грани, почти смертельный, убивающий и… возрождающий из того пламени, что течет в их жилах. Архангел уткнулся лбом в её плечо, пытаясь восстановить сбитое дыхание. Он и не думал, не знал, что может быть ещё лучше… Безупречно. - Теперь ты понимаешь? – прерывисто выдыхает Кин, запуская пальцы во влажные волосы Империя, рассеяно массируя затылок. - Скажи сама, - откликается он хрипло. И полмгновения спустя, переворачивается на спину, увлекая Асикагу за собой. - Ты – мой, - в усталом её голосе слышится затаенная, нахальная и оглушительная искренность. Архангел усмехается. Самими кончиками губ. - А ты? - Твоя, - самодовольно, чуть оправившись, добавляет Кин. - Хорошо. Империй закрывает глаза, чувствуя ровное тепло её тела, жмущегося к нему. Лениво поддергивает одеяло, накрывая их и с оглушительной ясностью понимая, что зябнуть по ночам Асикага больше не будет… Как, впрочем, и он сам.