Миллионный рассвет

Дин не помнит, в который раз оказывается у этого чарующего озера на окраине города. Он сидит на деревянном пирсе, утопая взглядом в персиковой заре, окутанной плотным утренним туманом, в обществе посланника небес, по-родственному соприкасающегося с ним плечом и также устремившего свой внимательный взор к разлившемуся ранним солнцем горизонту. Дину кажется, что он извечно принадлежал этому месту на мистическом озере рядом с жертвенным ангелом. Будто именно здесь и был всегда его дом, родной дом для его души. Дин встречает уже миллионный рассвет на этом пирсе. А, быть может, он был впервые здесь только вчера... Это каждый раз неизменно перестает иметь значение, когда тихое и ровное дыхание рядом сменяется низким голосом, дарующим незыблемое ощущение спокойствия одним своим звучанием, даже несмотря на то, что слова Кастиэля немилосердно студят кровь в жилах. Он говорит страшные и правдивые вещи. О том, что жизнь Дина — иллюзия, созданная ради спасения его души и освобожденная от всего сверхъестественного. О том, что ценою за человечность Дина стала его собственная жизнь. О том, что мифическое озеро — единственное место, где Кас свободно может навещать Дина. О том, что Дин никогда не сможет к Касу по-настоящему прикоснуться. О том, что Кастиэль может все вернуть вспять, но столь же чудовищной ценой — человечностью. Дин каждый раз пугает Кастиэля своими ответами. О том, как осточертела ему эта ироничная форма одиночества, когда родное существо рядом лишь духовно. О том, что на все пойдет, чтобы, наконец, прикоснуться к Касу после миллионного рассвета. О том, что человечность ничего не стоит, если Кастиэля рядом нет. О том, что он больше не хочет жить в этом мире. О том, что хочет проснуться. Кас устал, чертовски устал уверять Дина, что им хватит того, что у них уже есть, — чудесных ночных видений. Но Дина не переубедить, и видя это, Кастиэль совсем сникает, осознавая, что так или иначе исполнит желание человека, ради которого не раз шел на самые серьезные жертвы, ради которого он и пошел на эту. Дин непоколебим, он уверен в своем решении так же, как верит Касу, несмотря на всю абсурдность, вопреки самым веским доводам против. Кастиэль может оказаться лишь фантомом, плодом воображения, Кастиэля вовсе может не быть. Все окажется дурной шуткой, которая будет стоить Дину жизни. Может статься, что Дин собственными руками подписывает себе смертный приговор. Но Кастиэлю он продолжает инстинктивно верить. В Дине просто заложено чувство, что с Касом по-другому нельзя. — Ты должен знать, Дин. Это гораздо хуже. Хуже смертного приговора. — Кас, я согласен. Во взгляде нет ничего, кроме несокрушимой решимости. Дин согласен. Из-за Кастиэля. И от этого осознания плечи ангела опускаются еще ниже, хотя и кажется, что ниже — невозможно. Плавленное на минувшем закате солнце собирается воедино, всплывая в небе и на деле пробуждая Дина ото сна. Когда следующей ночью Дин закроет глаза, ожидая погружения в призрачную дымку персикового утра на дивном озере и встречи с верным ему ангелом, сыном небес нещадных, раз за разом неумолимо отбиравших у него выстраданное право на счастье, крупицы реальности поочередно бесследно ускользнут, а окружающий мир безмолвно разрушится, обращаясь в невидимую труху. Мир исчезнет для Дина так же, как он сам исчезнет для этого мира. Когда Дин очнется, он проснется по-настоящему. Миллионный мнимый рассвет, наконец, сменится подлинным. Дин увидит его инфернально-черными глазами, в которых никогда больше не возродится жизнь. И затем Дин встретит измученный взгляд напротив, в котором безудержным гейзером взорвется лазурный океан боли. Дин верил Кастиэлю, жертвуя иллюзорной счастливой жизнью. Он хотел вернуться из-за него. И Кастиэль здесь. — Я рядом, Дин.