Проклятая дочь

Пашники вели коней к кузнице по косогору. Тёмные ложбинки от копыт на траве этой же ночью расправит ветер. Ударившись о красные скалы внизу, он полетит к долинам – нежить посевы весенних цветов, приголубить зацветающий дрок и утёсники. Весна продлится здесь долго. И ранний бриз, стремительно теплея, дуновением равняет рытвины от тяжелых поступей, и не скажешь, что день за днём ходят здесь статные животные, влекомые прямо за гриву – натруженные руки в мозолях сбрасывают подпругу, освобождают от тесной узды. – Сколько нужно тебе денег, чтобы мой конь был хорошо подкован? – от зычного баса вздрагивали все в округе, но мужчина за наковальней лишь устало вздохнул. – Господин, пять су, да прибавьте к ним один денье, - не отрываясь от работы, буркнул через плечо ремесленник. Гость хохотнул. – А ты даже не обернёшься, так тебя растак? Мужик, мы с лошадкой проделали большой путь, чтобы я сейчас здесь стоя… – голос осёкся и стих. Что-то пришло на ум пришедшему. Окружённая сенью великолепных приходских церквей, отражающих сводами глубокой набожности напевы, долина повидала много страха и горя. Но нечего было сравнить с утратой последних дней, когда размётанные останки дочери кузнеца нашли поутру близ края безлюдного мыса. Недолго гадали, кто привязал девушку к коням и пустил их вскачь, разорвав её тело на части – трёх юношей, с которыми та плясала на празднике весёлого костра Бельтейне, подкараулили на рынке, повязали прямо там и, вырвав нож из рук веснушчатой продавщицы персиков, обезглавили на глазах у детей и взрослых. – Дьявол с этими пятью су. Держи и работай. Ответом было молчание. Сильная рука приняла деньги. Мужик помялся у входа. – Только это… бунтливый он у меня последнее время чой-то. И придёшь, бывало, чистить конюшню, а овёс-то нетронут. Д-дела… Смотри там с ним. На всякий случай. Отец продолжал работу в кузнице. Истинная скорбь молчалива. Лишь изредка едва заметная складка тенью пролегала меж косматых бровей – то бывало, когда особенно резвый скакун вдруг прорезал прогретое беззвучие кузницы дребезжащим ржанием. И мог ли, обрушивая булыжниковый молот на наковальню, он знать, что не осталось удальцов, заявляющихся в кузницу без мысли, что им делать, если найдут своего жеребца забитым тяжёлым орудием. Мужик ушёл. Готовую подкову кузнец приладил к копыту и стал забивать первый гвоздь. Среди гулких ударов не расслышать голоса настолько нежного, что боязно обнаруживать свой – вдруг надломится, погибнет, как с лугов исчезает пегая рассветная роса. До невероятия сладостный звук. Откуда-то тихо донеслось: «Отец…» Мужчина плотнее сжал губы, не бросая вколачивать гвозди. Всё равно, долго ли дьявол продолжит своё веселье. Его дочки больше не будет на свете. И снова, словно с сердца реки, из уст будущей матери, будто из-под самых сводов церкви святой дух подхватил и принёс на крыльях пронзительный напев: «Отец» - чуточку громче. Мужчина быстро положил молоток. Мужчина отпрянул. «Папа, папа! Не отвергай меня!» – Что сатанинское отродье заговорило со мной?! Моя Жанна умерла, я похоронил её по всем канонам! Убирайся! Что тебе надо от меня?! «Я и есть твоя дочь Жанна, меня прокляли! Позволь мне говорить! Пожалуйста, выслушай, о, отец, я проклята!» Сухие губы отказывались шевелиться. «Я страдаю, отец!» Кузнец в молчании воззрился на лошадь, из недр которой доносился голос дочери. В странном оцепенении кузнец поднял молот и занёс его над вытянутой мордой, прихватив коня за гриву. Солёная слеза скатилась по заросшей щеке. Мученические рыдания раздались в тишине, и страшно было вообразить их конец, когда череп наконец будет пробит. Вдруг молот со стуком упал на каменный пол. – Как же спасти тебя, доченька? «Кабы я сама знала! Меня проклял мужчина, каждый вечер поджидавший меня у хлебов. Я боюсь, так боюсь, что придётся вечно скитаться по земле в обличии то кролика, то червяка! Отец, послушай!» – Я так скучаю, дочка. «Среди легенд о колдовской силе кельтских друидов я находила одну. Там говорилось, что проклятье можно свести, под полной луной предав огню одежды! Сделай, прошу тебя!» – Я мог бы украсть тебя. Мы будем жить вместе, как и раньше. Однако конь был подкован. Коня увёл вернувшийся подвыпивший мужик. А кузнец сжёг выкопанное тело, кольцо и платье дочери неподалёку от их дома. И сбросился со скал в Ла-Манш. Дом кузнеца и дочери сравняла с землёй стихия у пролива. И через пятьдесят, и сто лет здесь по-прежнему утёсники и дрок. И так же свищет ветер зимами, и дети порой говорят, как слышали, будто в буре о невыразимых муках плачет молодая девушка. И по-прежнему зелена трава вёснами, и шелест клевера притаил шёпот о том, что страдания никогда не закончатся.