Сладкая отрава

      Неспешным шагом иду по пыльной каменистой дороге. Рядом со мной ребята, с которыми вот уже два с половиной месяца мы надрываемся на работах по восстановлению шахты в Орешке. Взрывы, отгремевшие здесь во время войны, разрушили прошлую инфраструктуру в горе. Наша задача – проложить новые тоннели, добраться вглубь до слоев угля и прочей ценной породы.       Многие гибнут: никогда не знаешь заранее, когда на тебя обрушится потолок, или взорвется с яростным свистом проход в старый коридор, где скопился горючий газ. Возвращаться вечером в свои убогие комнатушки – само по себе хорошая примета: значит, сегодня смерть обошла тебя стороной.       – Выпьешь с нами? – спрашивает у меня Тод – один из членов нашей бригады.       Его рыжие волосы перепачканы сажей, как и мои, только вот на лице здоровяка сияет улыбка, а я почти постоянно хмурюсь.       – Нет, спасибо, – отвечаю я, – ты же знаешь, я не любитель.       Тод звучно гогочет, и к нему присоединяются остальные ребята.       – Опять весь вечер проторчишь в четырех стенах? – уточняет невысокий седовласый мужчина, тоже один из наших.       – Да, все нормально, – отмахиваюсь я, – развлекайтесь!       Парни смеются и, дойдя до развилки, ведущей в городскую часть Дистрикта, сворачивают на ней. Я остаюсь один и продолжаю свой путь прямо – к поселению, где расположились наши дома.       В целом, условия жизни здесь более, чем вольготные. Хотя каждый из нас и считается заключенным, мы свободно перемещаемся по территории Второго, не лишены относительно комфортного жилья и развлечений. Ограничение одно: не снимать металлический браслет, закрепленный на правой руке. Эта штуковина позволяет новой власти Панема контролировать своих преступников, не прибегая к лишней охране.       Я слышал истории о том, что стоит нарушить режим: опоздание или неявка на работу в шахту, попытка покинуть Дистрикт, – и невинное украшение на руке становится оружием, убивающим без осечки. В каждый браслет вмонтирована игла, которая в случае необходимости впрыскивает в кровь изрядную порцию яда. И все, ты труп.       Свое скромное жилище я вижу издалека – серый, неприглядный, такой же как соседние, двухэтажный дом, изогнувшийся буквой «Г». Это около сорока небольших квартирок для заключенных: на каждого человека полагается одна комната с балконом. Душ и туалет один на шесть квартир – их тут называют блоками. В одном доме по семь жилых блоков.       На входе меня встречает дежурный в военной форме – все-таки несколько солдат приглядывают за нами, так, на всякий случай.       – Мелларк, тебе письмо, – сообщает дежурный.       Я вздыхаю, подходя ближе, и попутно обтираю руки об штаны – помогает мало, сажа впиталась в кожу, ладони даже с мылом не оттираются.       Телефона здесь нет – видимо, правительство решило, что нам это не обязательно, а вот почта приходит регулярно. Даже жаль, потому что мне было бы легче, перестань я получать весточки из прошлого. Это только бередит душу.       – Опять подружка скучает? – посмеиваясь, спрашивает солдат, протягивая мне белый конверт с моим именем, выведенным красивым женским почерком.       – Вроде того, – отмахиваюсь я, не вдаваясь в подробности.       Не глядя, засовываю конверт в карман, отмечая про себя, что сегодня он толще, чем обычно, и иду в свою квартирку. Обстановка в ней скромная: койка, стол, стул, шкаф да зеркало в углу – стандартный набор для всех местных комнат.       Снимаю с себя куртку и, даже не вынув из нее письма, бросаю на кровать. Раздеваюсь и иду в душ: по коридору налево, первая дверь. Под струями воды я могу стоять очень долго – она смывает с меня не только сажу и грязь, но и горечь воспоминаний, приправленных тоской.       Кларисса пишет с завидной регулярностью – каждую вторую пятницу я получаю от нее послание. Девушка призналась, что у нее роман с Хеймитчем. Для меня это стало шоком! До сих пор не могу представить ее в паре с бывшим ментором. Он, казалось, вообще не нуждается в женщине, отдавая свои беды и радости единственной спутнице – бутылке.       И, тем не менее, Риса поехала за ним в Двенадцатый. Они спят вместе. Кларисса писала, что у них любовь, а Хеймитч, в свойственной ему манере, на одном из писем дописал внизу карандашом: «Не слушай глупую бабу. Я не собираюсь становиться семьянином на старости лет». Мне даже обидно за Клариссу – похоже, она влюбилась. Жаль лишь, что Хеймитч не самая подходящая ей пара.       Каждый раз в письмах Рисы я боюсь увидеть имя Китнисс: перед тем как прочесть послание, сначала пробегаю его глазами, чтобы убедиться, что о Сойке там ничего нет.       Только в самом первом письме, Кларисса написала, что Китнисс вернулась в свой дом в Деревне победителей. С ней там сестра и мать. На пару дней наведывался Гейл, но вскоре его вызвали на службу – он остался служить в регулярной армии, чтобы сделать военную карьеру.       После того письма я категорично ответил Клариссе, что не хочу ничего знать про Китнисс и ее семью. Единственной просьбой было сообщить, когда родится ребенок.       По моим подсчетам, это должно было произойти на днях, и, быть может, в письме, которое сейчас лежит в моей куртке, есть пара слов о малыше? Поднимаю голову вверх, открыв рот, и захлебываю немного воды: полощу полость рта и сплевываю. Прикрыв глаза, замираю и позволяю тяжелым струям массировать тело.       Я много думал о том, что чувствую сейчас к Сойке.       Жалость. И нежность.       Теперь, когда мы не видимся уже столько времени, страсти в моей душе улеглись. Приступы плохих воспоминаний все еще случаются, но я через силу убеждаю себя, что все ложь. Да уже и все равно – смысл любить или ненавидеть ту, с которой больше никогда не встретишься?       Осталась только жалость к ее жестокой судьбе. И странная, непобедимая нежность к Китнисс, как к матери моего ребенка.       Как он там? Уже родился? Или все еще нежится в животе у Сойки?       Китнисс будет хорошей матерью, я уверен. То, как она защищала Прим, наглядное тому подтверждение. Сойка не бросит своего птенца, даже если его отец ненавистный пересмешник.       Ненавистный ли? «Моя фамилия Мелларк», – заявила Китнисс в день казни. Мне, вероятно, показалось, может, я принял желаемое за действительное, но в голосе Сойки звучала гордость?       Она спасла мне жизнь. Снова.       Несмотря на всю ту боль, что я ей причинил.       Резко выключаю воду и провожу рукой по волосам.       Может, она меня и не ненавидит.       Может, для меня и нашлось маленькое место в ее сердце.       Может, может, может...       Какая разница теперь уже? Мы никогда не увидимся, я дал ей развод.       Возвращаюсь в комнату, вытирая полотенцем тело, прохожусь по искусственной ноге. Взгляд задерживается на брошенной куртке. Что в письме? Натягиваю штаны, рубашку и тянусь к посланию, которое будто само просится в руки.       Усевшись на край койки, разрываю боковину конверта, извлекая на свет вкусно пахнущий лист писчей бумаги, – Риса постоянно использует такую: привычки трудно искоренить.       Первым делом пробегаюсь глазами по тексту, и сердце болезненно колет, когда я нахожу знакомую комбинацию букв. В этом письме упоминается Китнисс. Сглатываю, стараясь побороть волнение, и начинаю читать с самого начала.       Строчки пляшут перед глазами, я выхватываю только отдельные фразы.       «Перебралась в дом Хеймитча...».       «Он испек блинчики на завтрак...».       «Вчера по ТВ крутили фильм о восстановительных работах во Втором. Кажется, я рассмотрела тебя вдалеке...».       «В доме Хеймитча бардак, а он отказывается нанять прислугу!...»       «На днях был праздник на площади возле Дома правосудия – жгли чучело и водили хоровод. Хеймитч только посмеялся, когда я позвала его танцевать...».       Целый лист исписан рассказом о новой жизни Рисы, и я, наконец, добираюсь до последних строк.       «P.S. Я знаю, ты запретил писать о Китнисс, но об этом все-таки просил сообщить. В воскресенье Сойка родила сына. Его назвали Колин Мелларк. Поздравляю, дорогой!»       Жмурюсь, как от боли. Сын. У меня родился сын! Маленькая частичка меня и Китнисс...       Она назвала его в честь моего погибшего отца...       Слезы текут по щекам, но я их не останавливаю.       Мне хочется прижать к груди своего сына, обнять Китнисс и сказать ей спасибо за нашего малыша...       Не знаю, сколько проходит времени, когда я хоть немного успокаиваюсь и снова смотрю на письмо. Еще несколько строк... И они снова о Сойке.       «Высылаю тебе второй экземпляр документов о разводе. Китнисс подписала их на следующий день после рождения ребенка. Теперь вы оба свободны».       Прикусываю губу, доставая из конверта оставшиеся бумаги. Разворачиваю. Внизу, рядом с моей подписью, поставленной в день отъезда, появилась вторая – отчетливо выведенное «Китнисс Эвердин».       Откуда появилась эта острая боль, которая сейчас разрывает мне сердце? Я ведь сам хотел развода. И до сих пор считаю, что так правильно. Но слезы душат, а из горла рвутся стоны.       Колин Мелларк. Я должен быть бесконечно благодарен Китнисс – по закону он мой сын: наш развод был оформлен уже после его рождения.       Откидываюсь на койку, разбросав бумаги в стороны, и плачу.       Долго. Навзрыд.       Так как не плакал, наверное, никогда.       У меня есть ребенок.       У меня нет жены.       И я навсегда отделен от них расстоянием в десять Дистриктов.

***

      Прошло два долгих года, хотя оглядываясь на них сегодня, мне кажется, что это был один бесконечный серый день.       Я по-прежнему работаю под землей, только чуть в другой сфере: восстановление тоннелей давно завершили, и теперь моя бригада занята созданием мини-города скрытого от посторонних глаз. Подозреваю, Койн хочет разместить здесь военную базу, похожую на ту, что была в Орешке при Сноу, но нас – простых работяг из числа заключенных – в планы начальства не посвящают.       К физической работе я давно привык, мое тело окрепло, стало выносливым и сильным. Ежегодный оклад в качестве Победителя Голодных игр для меня отменили, так что теперь я ежемесячно получаю плату за свой труд под землей. Не слишком много, но я не жалуюсь.       Большую часть суммы я высылаю Хеймитчу – деньги для сына. Это вряд ли способно возместить мое отсутствие рядом с Колином, но большего я дать ему не могу.       Жизнь идет своим чередом: днем работа, вечером чтение книг. Я заинтересовался проектировкой домов, особенностями их постройки и прочее. Самообразование идет не так быстро, как мне бы хотелось – нужна практика, но пока ее негде взять.       Сегодня особенный день – у меня день рождения. Ребята из бригады ждут меня в местном городском клубе: место, где можно выпить, потанцевать и при необходимости найти себе женщину на ночь. Последнее, кстати, странным образом меня не интересует.       Нет, я не бегаю от женщин: какой смысл ставить на себе крест, если уж судьба развела меня с бывшей женой? На редких вечеринках я, бывает, засматриваюсь на красивых девушек, пока не ловлю себя на том, что они все – блеклые копии Китнисс: среднего роста, темноволосые, сероглазые. Пару раз эти девушки подбирались ко мне поближе, и мы даже целовались где-нибудь в темном углу, но до интимных отношений у нас так и не дошло. Я все еще верен Сойке.       Когда я вхожу в клуб, здесь уже полно народу. Звучит музыка, зал погружен в громкий гул голосов, кое-где танцуют парочки. Ребята из моей бригады собрались за двумя столами – пьют, веселятся. Среди парней разительно выделяется одна девушка – Лея. Она не работает с нами, но она – сестра Тода, здоровяка и негласного лидера в нашей компании, так что ей всегда разрешается веселиться вместе с остальными.       Лея симпатичная – кошачьи зеленые глаза, светлая длинная коса и пышная грудь, которую девушка, не стесняясь, подчеркивает открытыми вырезами платья. Но есть проблема: Лея не в моем вкусе, а вот я, кажется, ей приглянулся. Каждый раз, когда мы видимся, девушка пронзает меня странными страстными взглядами, от которых я, видимо, должен потерять голову.       Ее чары не действуют. Я даже начинаю думать, что я для нее представляю интерес не более, чем белка, которую охотник никак не может пристрелить. Спортивный интерес, не более.       Друзья приготовили для меня именинный пирог, пожелали всех благ и прочее. У меня на редкость хорошее настроение: я даже выпил пару стаканов алкоголя, так что теперь я немного пьян.       В какой-то момент мне становится невтерпеж, и, извинившись, спешу в туалет. Справив естественные потребности, я стою возле раковины и мою руки. Позади хлопает дверь, но я не оборачиваюсь – мало ли кому еще надо воспользоваться помещением.       – Привет, сладенький, – льется нежный голос Леи, и я вздрагиваю от неожиданности.       Резко обернувшись, я вижу перед собой красавицу, глаза которой горят недвусмысленным голодным огнем.       – Наконец-то мы остались вдвоем, – воркует она.       – Лея! – говорю я, стараясь быть строгим. – Это мужской туалет, что ты тут делаешь?       Блондинка улыбается, облизывает губы и делает неожиданный выпад в мою сторону. Мгновение, и между нами остается всего несколько сантиметров. Рефлекторно делаю шаг назад, но упираюсь в край раковины. Девушка наклоняется вперед и впивается мне в губы. Охаю от неожиданности и, схватив Лею за плечи, сильно встряхиваю её.       – Прекрати! – требую я.       Брови блондинки выгибаются дугой, она недовольна.       – Не упирайся, – мурлыкает она, расстегивая пуговицы спереди на своем платье.       Ее грудь и до этого была достаточно открыта, а теперь она открылась моему взору целиком: сочная и соблазнительная. Я пьян, но все-таки не настолько, чтобы отключились мозги. Связываться с Леей нет никакого желания, какой бы симпатичной она ни была.       – Оденься, – прошу я, и постепенно пробираюсь прочь – ближе к двери. – Я никому не скажу, но не делай так больше!       Я прошу ее, ожидаю согласия, понимания, но не получаю этого. Напротив, глаза девушки превращаются в узкие щелочки, и она шипит, став похоже на ядовитую змею:       – Ты об этом еще пожалеешь!..       Вздыхаю, но пропускаю ее слова мимо ушей. Мне не нужны проблемы: Лея сестра моего друга, даже если бы она мне нравилась – я бы сто раз подумал, прежде чем оказывать ей знаки внимания.       Выхожу на крыльцо: на улице прохладно, вечерний воздух приятно ласкает кожу. Опираюсь локтями на перила и смотрю вниз – крыльцо приподнято, а под ним длинный и достаточно отвесный склон. Перевожу взгляд наверх: небо сегодня звездное, очень красивое. Надо будет нарисовать такое же, когда будет свободная минутка.       Интересно, а над Двенадцатым те же звезды? Что если Китнисс сейчас, вот в эту самую минуту, сидит на крыльце своего дома, прижимая к груди нашего с ней малыша и рассказывая ему какую-нибудь сказку?       Вздыхаю. После того письма, в котором Риса рассказала про рождение Колина, ее послания стали приходить все реже. Про ребенка и Сойку она больше ни разу не писала. Переписка должна была когда-нибудь оборваться – на многие из последних писем Клариссы я даже не ответил. Не захотел.       Мне надо научиться жить без этих грустных воспоминаний. У меня не осталось даже какой-нибудь безделушки, связанной с Сойкой, но я все равно не могу прогнать ее из своих мыслей. Днем проще: я целиком погружаюсь в работу, а вот вечерами…       Тоска.       Пробую это слово на вкус. Да, оно самое: я тоскую по ней. И ничего не могу с этим поделать.       Шум за спиной отвлекает меня от невеселых мыслей. Оборачиваюсь, успевая заметить искаженное яростью лицо Тода, когда получаю оглушительный удар в живот. Яркая вспышка света появляется перед глазами, а из горла вырывается стон.       – Какого черта? – выдыхаю я, отступая назад.       Мой товарищ выглядит взбешенным, за его спинами толпятся другие ребята из бригады. И она – Лея. В разорванном платье и мокрым от слез лицом.       – С чего ты решил, что можешь насиловать мою сестру, урод? – кричит Тод, вновь наступая на меня.       Воздух сотрясается от злости, исходящей от него. Он огромен – выше меня на две головы и силен, как бык. Великая глупость – драться с таким, тем более, я ясно улавливаю запах спиртного, исходящий от него.       – Слушай, Тод, – начинаю я, – давай поговорим, как взрослые люди! Я не трогал твою сестру!       – Врешь! – заявляет девушка, опуская руки от груди. Разорванные полы платья расходятся, демонстрируя всем присутствующим пышные округлости груди. Лея выжидает пару секунд и охает, будто только сейчас заметила, что обнажилась.       – Вот дрянь! – вырывается у меня, но размашистый удар в челюсть заставляет меня замолчать.       Тод колотит меня без разбора – везде куда попадет, а я только и успеваю прикрываться от града его ударов. Отступаю совсем близко к перилам. Они впиваются в позвоночник, но верзила не перестает меня избивать. Резкий удар в плечо, и я чувствую, как переворачиваюсь через ограждения, падая вниз.       От удара об землю, тело пронзает острая, горячая боль, но на этом мои несчастья не заканчиваются – я кубарем качусь дальше по склону, увлекаемый вниз весом собственного тела. Уколы веток, ушибы о камни, порезы на ладонях от попытки остановиться и, наконец, темнота. Резкая, неожиданная. Спасительная.

***

      Прихожу в себя и понимаю, что лежу на больничной кровати. Боли нет, даже странно. Перевожу взгляд на свою руку и сразу понимаю, почему: ко мне подключено несколько трубок, по одной из которых в кровь поступает морфлинг.       Осматриваю себя, оценивая ущерб от падения: гипс на правой руке, перевязанная лодыжка на настоящей ноге, множество порезов по всему телу, которые сейчас прикрыты пластырями и повязками.       Из-за шторы, отделяющей мою койку от остального помещения, я слышу чьи-то голоса. Вероятно, врачи, думаю я.       – Здравствуйте! – начинаю я. – Кто здесь?       Голоса смолкают, а штора практически сразу отдергивается в сторону. Передо мной миловидная блондиночка с яркими голубыми глазами. На ней белая врачебная форма, на голове шапочка.       – Привет! – радостно говорит она. – Как себя чувствуешь?       Пытаюсь пошевелить головой, но мир начинает раскачиваться.       – Голова кружится, – сообщаю я.       Мне кажется, или девушка смотрит на меня… как-то по особенному?       – Это от лекарств, Пит, – сообщает она. – Скоро пройдет.       И все-таки, это не мое больное воображение – все в этой девушке кажется знакомым: поворот головы, ласковые, заботливые нотки в голосе. Внимательно вглядываюсь в ее лицо: откуда я могу ее знать? На вид ей лет шестнадцать, не больше. У меня нет ни одной знакомой девушки, подходящей под описание и возраст, кроме…       – О боже! – вырывается у меня.       Блондинка широко улыбается.       – Ты только сейчас узнал меня, Пит? – спрашивает она.       Сглатываю и киваю.       – Ну… Мы давно не виделись, – отмахивается девушка. – Считай, что это твое оправдание, и ты прощен.       – Спасибо, – медленно говорю я.       Смотрю на девушку глазами полными удивления, а вопрос так и крутится на языке. Наконец я не выдерживаю и, ухватив девушку за тонкое запястье, спрашиваю:       – Что ты здесь делаешь, Прим?

Отзывы? "Нравится"? Фанф находится в разделе "Ждет критики" - принимаю тапки и помидорки))