Нечто особенное

— Наденешь завтра, — шепчет Дайки, всовывая в его руку шуршащий пакет, и успевает мазнуть губами по уху, прежде чем отступить. Рёта жмурится от удовольствия, словно кот на солнце. По голосу Дайки становится ясно: там что-то особенное. Он сглатывает и кивает, закусывает губу. До дрожи в руках хочется взглянуть на содержимое, но Рёта благоразумно сдерживается и скорее прячет пакет в сумку. Весь оставшийся день его терзает любопытство и предвкушение. Стоит открыть сумку — пакет отзывается шелестом, словно специально напоминая о себе. Рёта осторожно трогает хрусткий непрозрачный бок пальцем, пытаясь на ощупь понять, что внутри. Дайки лениво, из-под прикрытых век наблюдает за его мучениями — Рёта то и дело ловит его голодный взгляд. От этого по коже Рёты бегут мурашки, а низ живота наливается теплом. Дорога домой занимает вдвое меньше времени. Изредка он слышит недовольные возгласы людей, которым явно непонятно, зачем лететь сломя голову. Щеки его горят ярким болезненным румянцем, он внутренне сжимается, чуть прикусывает нижнюю губу и бездумно поглаживает боковину сумки. По ступенькам Рёта прыгает через одну, облизывает сухие губы и долго возится с ключом перед дверью — руки дрожат, и он никак не может попасть в скважину. — Я дома, — громко кричит он, отпирая наконец замок, и прислушивается. Едва слышно жужжит кондиционер, доносится неясный шум с улицы, но родители еще не вернулись. Рёта торопливо скидывает обувь, неаккуратно ставит у порога и идет в гостиную. Он вытаскивает пакет из сумки, бросает ее на пол и медленно усаживается на стул. Предвкушение, что мучило его весь день, отступает. Он мнется, разглаживая неровности на хрусткой бумаге, намеренно тянет время. Сердце словно разрослось в груди, жарко стучит о ребра, Рёта тяжело вздыхает, обтирает повлажневшие ладони о штаны и случайно скидывает пакет с колен. Тот с громким, словно возмущенным, шорохом падает на пол, приземляется у босых ступней. Рёта поддевает его кончиками пальцев, как заправский футболист подкидывает в воздух и ловко подхватывает на лету. Еще не забыл, не разучился. Он прижимает пакет к груди, ловит свое отражение в оконном стекле и довольно смеется. Окидывает комнату томным взглядом из-под ресниц и привычным движением поправляет волосы, будто он сейчас на публике. От собственной наигранности, въевшейся под кожу, вросшей в мышцы, становится неуютно. Кажется, от него самого ничего не осталось. Просто набор личин-образов, которые по нраву окружающим. Рёта расправляет плечи, мотает головой, стараясь избавиться от неприятных мыслей. Он с громким шелестом разворачивает бумажный пакет и давится смешком, извлекая на свет женские трусики. Вместо резинки — бледно-розовая кружевная лента, впереди просвечивает черный ажурный треугольник, переходящий сзади в две кружевные полоски. Рёта ощущает, как к щекам приливает кровь, стоит представить такие на себе. Еще один не-Рёта, очередной образ, созданный в угоду другому. Больше всего ему хочется демонстративно затолкать крошечный кусочек ткани Дайки в рот, ну или еще куда. Рёта хмурится, закусывает губу, но вопреки собственным мыслям чувствует, как понемногу наливается тяжестью член. Возбуждение переплетается с раздражением, и Рёта жалобно стонет. Иногда ему кажется, что его жизнь похожа на заранее купленный матч, где даже его тело подыгрывает сопернику. Он рассматривает мелкие черные бантики по бокам, тянет за кружевную полоску сзади, прикладывает трусики к себе. Как он сможет ходить в них целый день и не кончить, Рёта не представляет. Кончики ушей горят, возбуждение теплом собирается в паху, кажется, даже яички поджимаются. Рёта ерзает на стуле, стараясь сесть удобнее, поправляет напрягшийся член. Дышать в комнате совершенно нечем: воздух густой, словно желе — он хватает его губами, задыхается и тяжело сглатывает. Сердце громко стучит в груди, будто после тяжелой игры, кровь обжигает вены. Рёта комкает клочок ткани в кулаке, жмурится, стараясь унять возбуждение, облизывает губы. Нерешительно тянется к себе, чтобы погладить сквозь ткань, и слышит возню у двери. В замке щелкает ключ, и Рёта, опомнившись, подхватывает пакет и стремглав бросается в ванную. Не хватало еще, чтобы родители или сестры увидели его с женскими трусами в руке. Оказавшись за тонкой дверью, Рёта медленно выдыхает — оказывается, все это время он задерживал дыхание — и тихонько смеется. Лучше пусть увидят его с женским бельем, чем в женском белье. Он пускает в ванну горячую воду, садится на керамический бортик, откладывает трусики в сторону и вытряхивает из пакета черные чулки. Рёта приподнимает брови, осторожно натягивает тонкую ткань на руку и рассматривает узор: чулки совсем тонкие, почти прозрачные, с ассиметричной полосой, сверху — темная широкая резинка. Дайки с ума сошел, если думает, что Рёта их натянет. — Ни за что, — говорит он себе. — Аоминеччи может идти к черту со своими фантазиями. Внутри вскипает раздражение пополам с едкой горечью, которые приглушают возбуждение. Рёта чувствует себя пластилиновой фигуркой в чужих руках. Дайки готовится заранее, словно греет неподатливый пчелиный воск: заставляет весь день сгорать от любопытства, а вечер — мучиться жгучим возбуждением. Сквозь прозрачный капрон можно разглядеть маленький шрам на большом пальце, тонкие нити вен на запястье и даже нечеткие линии на ладони. Под чулком кожа кажется иной, чужой — чуть темнее, чуть глаже. Рёта с трудом отрывает взгляд от своей ладони, отворачивается и закусывает губу. Он до безумия боится потеряться окончательно: каждая маска намертво липнет к коже, попадает в кровь, заражает каждую клеточку тела. Наверное, он скопировал слишком много, чтобы остаться самим собой. Второй рукой Рёта пробует воду, закручивает кран, подумав, отщелкивает крышку пузатой бутылочки, добавляет в ванну пену. По комнате плывет горьковато-сладкий запах меда, зеркало понемногу затягивает паром. Рёта разглядывает свое мутное отражение: вместо карих глаз — темные пятна, носа и щек не рассмотреть. Вместо Рёты на бортике ванны сидит некто безликий. Можно дорисовать черты самому. Возбуждение накатывает с новой силой, обжигает низ живота. Член больно упирается в молнию на брюках, головку неприятно трет каждым прикосновением ткани. Рёта осторожно стаскивает с руки чулок и заталкивает назад в пакет, снимает форму и с облегчением вздыхает, наконец коснувшись себя. Он жмурится, под веками вспыхивают яркие сине-зеленые искорки, чертят причудливо изломанные линии. Рёта сжимает член ладонью, трогает большим пальцем головку, размазывая смазку, оглаживает по кругу. По телу проходит приятная дрожь, хочется больше и сильнее. Он широко облизывает ладонь, гладит языком солоноватую подушечку пальца и снова тянется к члену. Рёта негромко стонет, толкается в кулак, второй рукой комкает кружевные трусики. Если бы они сейчас были на нем, то член выглядывал бы из-за розовой резинки. Рёта представляет жадный взгляд Дайки, представляет, как он оттягивает резинку, перебирает пальцами яички, шлепает по обнаженным ягодицам. Трусы даже снимать не нужно, чтобы трахнуть: они обнажают больше, чем прикрывают. Только Дайки могла придти в голову идея купить их. Рёта почти чувствует мозолистые пальцы Дайки; они скользят меж ягодиц, ласково поглаживают анус, чуть надавливают на горячую плоть — поддразнить. Густой влажный воздух неохотно стекает в легкие. От острого желания кончить у Рёты кружится голова. Дыхание перехватывает, он сглатывает, опускается на колени — прямо на ворох одежды — выгибается, вскользь проводит по мошонке, легонько гладит. Рёта ощущает подступающий оргазм, еще жестче дрочит, почти без смазки, насухую, так, что из кулака показывается обнажившаяся покрасневшая головка. Белесая сперма брызгает на кафельные плитки пола, чудом не попав на рубашку. Рёта приваливается к бортику ванны затылком и разочарованно стонет. Оргазм вымученный, блеклый и не удовлетворение приносит, а только недовольство собой. Обнаженные ягодицы неприятно холодит кафельная плитка, волоски на бедрах и предплечьях стоят дыбом, кожу ладони стягивает подсыхающей спермой. Рёта с трудом встает — ноги совсем не держат — и залезает в полную до краев ванну. Вода нежно обнимает тело, запах меда дразнит нос. Рёта откидывается на бортик, над пенной шапкой торчат блестящие от воды колени. Без Дайки — не так. Иногда после секса, когда Дайки разморенный и довольный, словно сытый кот, Рёте хочется поговорить. Он болтает без умолку, трещит сорокой обо всем на свете. «А ты видел последний фильм Сталлоне, ну тот, где он из тюрем сбегает? Не впечатлило ни капли, но все хвалят, читал несколько рецензий. А вот меня не увлекло. Отзывы отличные, оценки ничего так, а посмотреть-то не на что…» «Аоминеччи, я решил изучать испанский. Представь себе: неделя моды в Мадриде. Хотя не понимаю я, как они говорят. Язык ведь сломать можно…» Обычно Дайки с ленивой улыбкой поглаживает его по спине или груди, изредка кивает или просто безмолвно разглядывает, явно думая о своем. Его руки успокаивают, дарят ощущение покоя, и Рёта жмется к нему ближе, не решаясь спросить то, ради чего ходит вокруг да около. «А кого видишь ты, Аоминеччи, когда смотришь на меня?» Теплая вода расслабляет, Рёта вздыхает, устраиваясь удобнее, и гадает, как Дайки выбирал белье и чулки. Скорее всего — через интернет. Рёта смеется, представив его в магазине женского нижнего белья, и предвкушает завтрашний день. Он больше не хочет думать о масках и образах. Чулки Рёта натягивает с трудом, хотя не может не признать, что полупрозрачный черный капрон смотрится очень… необычно и, наверное, возбуждающе. Он смутно представляет, как они должны держаться на ногах весь день, предполагает, что через пару часов чулки сползут до щиколоток. Рёта легко проводит ладонью по голени, скользит выше, к бедру, к плотной резинке. Чулки непривычно обтягивают ноги, Рёта ногтем скребет гладкий материал. Он вертится перед зеркалом, рассматривая себя со всех сторон, закусывает губу и тянется за трусиками. Член и яички ложатся точно в треугольник черного кружева, ажурные розовые полоски мило смотрятся на ягодицах. Рёта сглатывает, снова ощущает возбуждение, смешанное со стыдом. Наверное, он извращенец, если его так заводит вид женского нижнего белья на нем самом. Рёта жмурится, с силой трет лицо, стараясь избавиться от неприятного чувства: в виски словно тонкие иглы впиваются, в горле пересохло, внутренности перехватывает от страха. Он болезненно стонет и тут же зажимает рот ладонью, чтобы не услышали родные. Воздух вокруг свивается огненными кольцами, кожу жжет, словно чулки вплавляются в мышцы, выжигают на бедрах ассиметричный узор-татуировку. Рёта боится взглянуть на себя: ему кажется, что в зеркале он увидит не себя. Когда он наконец приоткрывает глаза самую малость, так, что с трудом видит сквозь ресницы, в отражении — только он. Рёта облегченно выдыхает и заново рассматривает себя: на скулах проступают алые пятна, губы побледнели, будто бы ярче стали темные круги под глазами. Он неловко поджимает пальцы на ногах и тянется за штанами. Ткань брюк непривычно задевает почти голые ягодицы, Рёта самому себе кажется обнаженным до предела. А чулок он на удивление не чувствует, будто они вторая кожа, но он-то знает, что они на нем. Ему кажется, что люди пялятся больше обычного, внимательнее разглядывают, пристальнее смотрят, провожают взглядами. Они тоже знают, что под строгими серыми брюками на Рёте — кружевные чулки с ассиметричным узором и женские трусы, достойные быть увековеченными в порно. Так неуютно он не чувствовал себя с первых съемок, когда его попросили расстегнуть рубашку. Рёта сжимает ягодицы, закусывает щеку изнутри и старается дышать ровно. Никто ничего не заметит. Никто и не подумает, что он может надеть чулки. — Кисе-кун, ты не заболел? — осторожно спрашивает Майю-сан. На ней узкая юбка, доходящая до колен и выгодно обтягивающая бедра, а Рёта может думать только о том, что чулки у них почти одинаковые. Он точно знает, где заканчивается широкая полоса резинки и начинается светлая, совсем как у Рёты, кожа Майю-сан. — Может, стоит врачу показаться? — она тянется к его лбу кончиками пальцев, но замирает на полпути и нерешительно смотрит. — Можно? Рёта фальшиво улыбается в ответ и приподнимает челку ладонью. — Горячий, — со знанием дела констатирует она, будто училась на медицинском факультете. — Спасибо за заботу, Майю-сан, — Рёта надеется, что сияет подобно начищенному медяку на солнце, — я обязательно загляну в медицинский кабинет. Он неловко поднимается с места, скованно идет к выходу, оборачивается у двери и посылает очередную улыбку глядящей ему вслед девушке. Наверное, она должна ему нравиться: внимательная, миловидная, приятная, кажется, в полном восторге от него… Но Рёта совершенно не чувствует желания стащить эти чертовы чулки с Майю-сан. Он с жарким, болезненным нетерпением ждет, когда Дайки снимет их с него. В туалете пусто. Рёта запирается в дальней кабинке, спускает штаны и поправляет сползшую резинку. Осторожно подтягивает тонкий капрон, стараясь не зацепить ткань ногтями, пока чулки снова не станут второй кожей. Дверь в туалет распахивается. Рёта слышит негромкий скрип крана, шелест воды о раковину и прижимается плечом к стенке кабинки. От мыслей, что его застанут вот так одновременно и стыдно, и жарко. Он быстро оправляет поднимающийся член, закусывает губу и натягивает брюки, звякая пряжкой ремня. «Это образ. Просто образ для съемок. Это не я», — думает он, задерживая дыхание, и прикрывает глаза, осторожно скользит пальцами по лицу, шее и груди. Как бы мог вести себя такой Рёта? Рёта, который мог бы носить женское белье. Наверное, он одинок: ни семьи, ни друзей — неплохо учится, как раз так, чтобы не привлекать внимания, а вечерами расхаживает по квартире в одних только чулках. Тогда он улыбается призывно, томно потягивается у широкого окна и совершенно не стесняется своей маленькой тайны. Когда он выходит из кабинки, в туалете снова пусто, словно Рёте привиделось чужое присутствие. Он плескает в лицо холодной водой, вытирается бумажной салфеткой. Рёта глядит в широкое, заляпанное мыльными каплями зеркало в туалете, на его щеках играет нездоровый румянец. Не-Рёта из зеркала томно улыбается, медленно облизывает губы и смотрит пристально, словно предлагает ему поменяться местами. Во рту появляется приторный вкус меда, и безумно хочется согласиться. Дайки ловит его в коридоре, воровато оглядывается по сторонам, вскользь проводит ладонью по ягодицам и тянет за собой. Рёта не сопротивляется — низ живота тянет предвкушением. Дайки вталкивает его в подсобку рядом со спортзалом — там полно пыльных матов и сломанного инвентаря. Солнечный луч, падающий сквозь высокое оконце под самым потолком, золотистой полосой выхватывает поднятые в воздух пылинки. Рёта кашляет, трет рукавом лицо, в носу свербит — запах в кладовке затхлый, будто сюда не заглядывали лет десять. Дайки бросает свой пиджак на мат, озирается по сторонам, закатывает рукава рубашки. — Раздеваться? — тихо спрашивает он, когда Дайки подпирает дверь невесть как оказавшимся тут стулом, и растягивает узел галстука. — Нет, — сипло говорит Дайки, — я сам. Хочу сам. Он стаскивает с его плеч пиджак, чертыхаясь, расстегивает мелкие пуговицы на рубашке. Рёта замирает, стараясь не шевелиться: обычно инициатива исходит от него, Дайки редко начинает ласки первым. А когда Дайки опускается на колени, вытаскивает ремень из шлевок, выпутывает пуговицу из петли на брюках и зубами тянет молнию, Рёте кажется, что он упадет. Ноги больше не держат, суставы будто обращаются в клубничное желе. Он крепко хватается за плечи Дайки, стараясь удержать, устоять. Хотя как можно устоять перед таким? Дайки стаскивает с него штаны, судорожно втягивает воздух сквозь стиснутые зубы, облизывает губы и проводит языком по кружевному треугольнику. Сквозь трусы чувствуется как-то особенно остро. Рёта невольно поджимает пальцы на ногах и не может сдержать жалобный стон. Как-то чуточку слишком, чтобы быть правдой. Рёте кажется, что он попал в сон, фантазию, где Аоминеччи опускается перед ним на колени, чтобы взять в рот. И тем острее и больнее осознание: раньше, с настоящим Рётой, он такого не делал. Дайки гладит розовую резинку, проводит кончиком указательного пальца по границе тонкой ткани, слегка задевает чувствительную кожу. Член ноет от возбуждения, сочащаяся смазкой головка показывается из-под резинки. Рёта до крови закусывает губу, когда Дайки смотрит ему в глаза снизу вверх и слизывает блестящую каплю. — Красивый, — хрипло говорит Дайки. Он оттягивает ажурную резинку и широко проводит языком от основания к подрагивающей головке. Синие до черноты зрачки подернуты мутью возбуждения. Рёту ведет в сторону, кажется, он может кончить от еще одного такого взгляда. Он крепче вцепляется в плечи Дайки, невольно подается вперед, навстречу губам. Дайки невесомо гладит обнаженные ягодицы, обводит языком головку, чуть давит на уздечку. Это так непохоже на их обычный секс, что у Рёты внутри что-то обрывается. Ревность очень глупое чувство, а ревновать к самому себе еще глупее, но он ничего не может поделать. Его сердце стучит в горле, он смаргивает пот, обтирает выступившие капли над губой и стонет, когда Дайки глубже вбирает член. — Тише, — шепчет Дайки, с пошлым хлюпаньем выпуская блестящий от слюны член изо рта, — ты же не хочешь, чтобы нас услышали. Он целует кожу у резинки чулка, оставляет яркие отметины, заставляя Рёту приподнять ногу и выступить из кольца брюк. — Плева-ать, — выдыхает Рёта, когда Дайки кончиком пальца гладит основание члена; кружево почти раздражает. — Трахни уже, Аоминеччи, кончить хочу. Со вчерашнего дня меня мучаешь. В подсобке мало света, наверное, поэтому Рёте мерещится довольная улыбка на губах Дайки. Тот стягивает с него обувь, и Рёта остается в расстегнутой рубашке, трусах и чулках. Дайки поднимается с колен, отступает на пару шагов, застывая в полосе золотистого света, смотрит на него, словно кожу сдирает — любуется. Взгляд голодный, жадный, на темных штанах отчетливо виден бугор налитого члена. Рёта тянется, чтобы расстегнуть ремень, но тот отрицательно качает головой и несильно бьет его по рукам. Когда Дайки опускается на колени снова, Рёта почти разочарован. Тело горит огнем, кожу раздражает касание ткани. Хочется почувствовать Дайки целиком, прижаться всем телом, ощутить, что нужен. — Ты все равно прогулял, — успокаивает Дайки. — Зачем спешить? Дайки осторожно приподнимает его ступню, целует выступающую косточку, гладит языком, покусывает подъем. Капрон намокает от слюны, сильней пристает к коже, и Рёта уверен, что вряд ли сможет снять чулки. После такого — точно нет. От прикосновений Дайки они прилипают к коже, словно от огня. Его прошивает зябкой дрожью, а Дайки обводит губами ассиметричный узор, гладит пальцами крепкие мышцы икр и колено. — Именно так я представлял, — жарко шепчет он и щекочет языком под коленкой. — Всю ночь думал о тебе в этих чертовых чулках. Не мог спать. Стоило прикрыть глаза, я видел тебя, — Дайки чуть слышно стонет, ерзает и хрипло добавляет: — Разного. Рёта тонет в его словах, растворяется гречишным медом в горячей воде. Он слышит в них ответ на мучивший его вопрос, впрочем, мысли разом вышибает, стоит Дайки погладить местечко у основания члена. — Что же ты делаешь, Аоминеччи? — жалобно хрипит Рёта. В голове мутится от возбуждения, граничащего с пыткой, яички поджимаются. — Не могу больше, пожалуйста. Дайки закидывает его ногу к себе на плечо, покусывает внутреннюю сторону бедра, нежно — слишком нежно! — гладит напряженную мошонку. От его неторопливости, от невесомости прикосновений почти больно. — Что с тобой сегодня? — гортанно стонет Рёта, запрокидывая голову. — Тебе не нравится? — выдыхает ему в бедро Дайки, кусая чуть сильнее. Он облизывает пальцы, скользит ими меж ягодиц, как Рёта и представлял, поглаживает анус. — А мне — очень. Сладко, — Дайки лижет обнаженную кожу, и когда Рёте от разочарования хочется закричать, снова вбирает в рот член. Дайки сдвигает вниз кружево, обхватывает губами у основания, чуть гладит языком, и Рёта давится судорожным всхлипом. Дайки совсем не слушает его бессвязные протесты, делает по-своему, тягуче медленно скользит ладонью по чулку. Рёте остается только поддаваться, будто он размякший от тепла воск. Как он оказывается на пыльном мате, Рёта не понимает. В голове клубится туман, перед глазами пляшут яркие пятна, каждое движение, каждая ласка Дайки увеличивает жаркое мучительное напряжение. Он скользит губами по шее, забирается мозолистой ладонью под рубашку, гладит поясницу. Когда Дайки спускается ниже, покусывая ягодицу, Рёта чуть приходит в себя. Он зажимается, вспоминая, что трусы сзади совсем не скрывают, словно на фабрике, где сшивали разные части, забыли пристрочить кусок кружева. — Не надо! — Рёта пытается встать, но Дайки крепко держит за бедра. Впервые за сегодняшний день его руки становятся привычно жесткими, и это неожиданно успокаивает. Рёта цепляется за это ощущение, как утопающий за спасательный круг. Дайки разводит ягодицы, скользит языком по впадинке, заставляя его приподнять бедра, и Рёта царапает ногтями мат, оставляя на пыльной поверхности следы. — Пожалуйста, Дайки, пожалуйста-а, — он хватает губами воздух, задыхается от глухих стонов. — Не могу больше. Не хочу один. Рёта упирается лбом в свое предплечье, по телу расходится жаркое липкое наслаждение. Оно растекается клеем от клетки к клетке, вяжет и обездвиживает. Бедра Рёты подрагивают, словно от усталости, сладко поджимаются яички. Он из последних сил держится за настоящее, за Дайки, не давая себе утонуть в оргазме. Он знает: бросишься в водоворот — затянет, не выберешься. Поэтому, когда он слышит резкий звук расстегнутой молнии, вздыхает почти с облегчением. Наверное, Дайки снова хочет медленно и нежно, но Рёта сам подается назад, до крови закусывая губу — боль отрезвляет. Дайки шипит то ли от наслаждения, то ли от разочарования — не любит уступать даже в мелочах — и впивается в бедра Рёты, входя до конца. Перед глазами плывет, подсобка превращается в золотистую карусель. Рёте хватает нескольких жестких толчков, чтобы кончить, но прежде, чем его накрывает оргазмом, он слышит сдавленное «А-а-ах» Дайки, вжимающегося в него всем телом. Когда Рёта вспоминает, как дышать, первым делом он чихает: пыль, кажется, забилась всюду. Он с легким недоумением смотрит на свои грязные ладони, осторожно садится, чуть морщится от боли: колени, натертые чулками, покраснели. Рядом лежит чумазый Дайки — внимательно наблюдает, закинув руки за голову. — Будь здоров. — Спасибо, — хрипло говорит Рёта и снова чихает, заставляя море пылинок волноваться в полосе света. Он молчит, не зная, кого Дайки хочет видеть сейчас, и отворачивается, прячет глаза. Вместо того чтобы как обычно уткнуться Дайки в шею носом и немного полежать в обнимку, говоря о пустяках, Рёта оглядывает себя и морщится. Белая рубашка покрыта темно-серыми пятнами и полосами — она собрала всю пыль с мата. На бедрах подсыхает белесая сперма Дайки, а живот стягивает собственная. По чулку на правой ноге ползет широкая стрелка, из дырки выглядывает большой палец. Рёта тяжело вздыхает, осторожно поддевает кончиками пальцев ажурную резинку и медленно стягивает с ноги капрон, ожидая боли. На бедре остается широкий, чуть видимый след кружевного узора, а над ним темнеет красный укус-засос. Второй чулок снять еще легче; Рёта уже знает — не вросли, не вплавились. Дайки подбирается, словно зверь перед прыжком, следит за каждым его действием — Рёта чувствует на себе тяжелый взгляд — даже на локтях приподнимается. Рёта стирает чулками невысохшую сперму, жестко трет кожу до красных пятен, с отвращением отбрасывает от себя. Они маленькими темными лентами ложатся на мат, вслед за ними летят влажные от смазки, слюны и спермы трусы. — Было охуенно, — вдруг говорит Дайки, тянется к нему, крепко сжимает пальцами подбородок и целует. Рёта ровно дышит, прикрывает глаза и позволяет Дайки делать все, что ему захочется. Тот кусает его губы, толкается в рот языком, словно надеется вызвать отклик. Он отстраняется прежде, чем Рёта это понимает. Дайки разочарованно хмыкает, собирает свои вещи, как попало натягивает их на себя, кажется, даже пропускает петельку на рубашке. — Ну, нет — значит, нет, — в его голосе Рёта слышит раздражение и плохо скрытую обиду. — Я пойду. Подожди пару минут и можешь двигать следом. Дайки отставляет в сторону колченогий стул, медлит, будто снова ждет чего-то. Рёта запоздало думает, что нужно было ответить на поцелуй. Он сглатывает подступающую панику, несколько раз глубоко вдыхает и выдыхает, стискивает пальцы до побелевших костяшек. Горло сводит паника, язык словно чужой. Но одно Рёта знает точно: если Дайки уйдет сейчас, если оставит его одного в залитой золотыми пылинками подсобке, он исчезнет, словно мед в стакане кипятка. Он судорожно перебирает в голове образы, примеряет и никак не может понять, какой именно сейчас нужен Дайки. — Стой, Аоминеччи, — тихо зовет он, так и не выбрав. — Ну, что еще? — Дайки держится за дверную ручку, хмурится. Лоб прорезает некрасивая глубокая морщинка. — Было хорошо, — Рёта смотрит на него, пытаясь растянуть губы в улыбке, оглядывается по сторонам, ежится и исправляет сам себя: — Очень хорошо. — И что, даже повторить хочешь? — Дайки зло улыбается, впивается в его лицо взглядом и сжимает зубы так крепко, что на щеках проступают желваки. Рёта послушно кивает. — Что с тобой творится, идиот? — он обиженно поджимает губы. — Вид у тебя такой, будто я изнасиловал. — Дайки хмурится еще сильнее, кажется, брови сходятся на переносице в одну линию. Рёта не уверен, как он должен вести себя. Все, что он знает — нужно возразить, попросить остаться. Но язык не слушается, поэтому он отрицательно мотает головой так, что по глазам хлещут прядки волос. — Бред, — устало вздыхает Дайки, — успокоишься — поговорим. А то сейчас мне тебя только придушить хочется, даже руки чешутся, — он чуть приоткрывает дверь, чтобы осмотреться, и выскальзывает из грязной кладовки. Рёта вскидывается, тянет вслед руку, но Дайки уже вышел, и ладонь больно бьется о мат, взметая в воздух чуть улегшуюся пыль. Во рту горько от осознания: ушел, бросил, не спас. Пыль вьется вокруг него, словно кто-то размешивает в стакане ложечкой. Тело кажется легким, словно накачанным гелием, и стоит взмахнуть руками — взлетишь под потолок. А вместо этого Рёта сворачивается клубком, обнимает натертые колени и тонет, тонет, тонет, растворяясь в золотистом водовороте.