Хороший

Порой Стив себя просто ненавидит. Трудно себя любить, если ты мелкий, тощий, некрасивый и насквозь больной. Последнее, конечно, хуже всего, но и первое Стива расстраивает. Наверное, это глупо и должно волновать только девчонок, но Стив ничего не может с собой поделать — его волнует тоже. — Внешность — не главное, — часто повторяет мама. Стив с ней, в общем-то, согласен. Как не согласиться, если историю США у него ведет миссис Дженнингс, похожая на ведьму из сказок, но такая замечательная, что о ее непривлекательности попросту не думаешь — а вот булочную на углу держит Пэт Блейк, красивая, словно с картинки сошла, но настолько отвратительная характером, что оторопь берет. Так что да, внешность не главное — но этот аргумент почему-то совершенно не работает, когда Стив смотрит на себя в зеркало. Бледная до прозрачности кожа, впалые щеки, слишком большие уши и нос, тоненькая шея, которая, кажется, переломится от первого же неловкого движения — и в довесок цыплячья грудь, выпирающие ребра и руки-палочки. Как будто одной только страшненькой физиономии мало. Впрочем, и это Стив пережил бы, будь от него хоть какая-то польза. От Пэт Блейк — и то есть польза, как-никак за ее булочками съезжаются со всей округи. А Стив абсолютно никчемен. Все, на что он способен — это создавать окружающим кучу проблем. Маме приходится каждый день убираться дома, хотя порой ее шатает от усталости после смены в клинике, а все потому, что у Стива аллергия на пыль и сам он убираться не может, не заходясь в раздирающем легкие кашле. И работает она так много тоже из-за Стива — лекарства для него обходятся недешево. А Стив не в состоянии ей помочь, разве что посуду моет и пытается приготовить что-нибудь на ужин, да и то не всегда получается съедобно. Он хотел бы подрабатывать, как Баки, но даже книги в библиотеке ему подклеивать не по силам, все из-за той же чертовой пыли. На самом деле всем жилось бы легче, если бы его не было. — Придурок, — мрачно ругается Баки, когда Стив однажды говорит ему об этом, — какой же ты придурок! Так бы и врезал… Он осторожно трогает распухшую губу — разбили, когда заступался за Стива, да-да, у него из-за Стива тоже сплошные проблемы — и добавляет: — Ты хороший. Это многое значит, Стиви. Стив отводит глаза и фыркает: хороший! Подумаешь, велика заслуга. Да и не хороший он! Ему просто здоровья не хватает быть плохим, а это ведь не то же самое, что хороший. Но Стив ничего этого не говорит. Баки не поймет. Баки — всеобщий любимец, он красив и обаятелен, он помогает отцу в магазине и возится по вечерам в автомастерской Хейза. Баки не знает, что значит быть ни на что не годным замухрышкой. Баки вообще многого не знает. И если бы знал, хорошим его, Стива, точно не считал бы. Стива бросает в жар всякий раз, когда он думает об этом, и в желудке становится как-то пусто, и ладони мерзко потеют. От страха, что Баки узнает. От того, что тогда он, Стив, останется один. От мучительного, почти болезненного стыда. Стив многое отдал бы, чтобы иметь хоть мизерный шанс измениться, но это бесполезно. Он беспомощен, как младенец, во всем, что касается своего собственного тела. Абсолютно во всем. Даже если есть способ что-то исправить, со Стивом он не работает. От простой зарядки его скручивает приступом астмы, попытки закалить организм заканчиваются пневмонией, а немного набрать вес — несварением желудка. И Стив вынужден отступить: на лекарства и без того уходит немало денег. Скучная детская разминка по утрам вместо серьезных упражнений да воздушные ванны и обтирания — вот и все, что он может себе позволить. Как сражаться с тяжелым, удушливым возбуждением, Стив и вовсе не знает. Все же он был прав, когда, в первый раз проснувшись на влажной простыне, решил, что подхватил какую-то очередную болячку. И пусть это мокрое и липкое оказалось не гноем, как он подумал тогда, а спермой, а отвердевший и разбухший пенис — эрекцией, это все равно болезнь. Уже одно только то, что в штанах твердеет по нескольку раз за день, в самое неожиданное время и в самом неожиданном месте — как такое может быть здоровым? — Это нормально, — говорит мама. — Просто твой организм готовится к взрослой жизни. У мамы полыхают щеки, и Стив старается смотреть куда угодно, лишь бы не на нее. Лишь бы не видеть, что ей стыдно тоже. Мама, как и Баки, знает не все. Она не говорила бы: «Это нормально», если бы узнала, что член у Стива встает на парня. На лучшего друга, будь оно все проклято. Нет, даже не лучшего — единственного друга. Каким же больным надо быть, чтобы такое с тобой происходило? Иногда Стив думает, что надо все ей рассказать. Она же медсестра, может, она сумеет найти хорошего врача, который ему поможет? Но потом он вспоминает о своей астме, аллергии, хроническом синусите, тахикардии, которые так никто и не вылечил — и молчит. Молчит, хотя порой хочется умереть, когда Баки, и не подозревающий, насколько Стив больной, улыбается ему, или приобнимает его за плечи, или кладет руку ему на спину — или вообще ничего не делает, вот совсем ничего, а у Стива все равно что-то ёкает внутри, в паху разливается тяжесть, и хочется потрогать себя, а еще лучше потрогать Баки. Просто почувствовать под ладонью тепло его кожи, ничего больше, всего лишь прикоснуться. У Стива руки дрожат от желания сделать это, и ему так стыдно, что в груди болезненно давит и мучительно сжимает горло. Конечно же, он не прикасается к Баки. И к себе не прикасается, никогда, даже если на него накатывает, когда он один и никто его не увидит. Он только впивается ногтями в ладони и зажмуривается так сильно, что под веками плывут разноцветные пятна. Думать о чем-то большем, чем прикосновения, он себе тоже не позволяет. Баки не заслужил такого. И только во сне Стив не может ничего с собой поделать. Во сне он дотрагивается до Баки, оглаживает крепкие плечи и спину и млеет от ощущения гладкой кожи под руками. Во сне Баки улыбается ему и прикрывает глаза, потому что ему приятно так же, как и Стиву. Во сне Баки обнимает Стива и прижимает к себе крепко-крепко, и это так хорошо, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Во сне они целуются, губы у Баки мягкие и теплые, и Стив задыхается от нежности, и это совсем не то же самое, что задыхаться от астмы. Он просыпается — в штанах чаще всего мокро и липко от спермы, — и задыхается уже от унижения и слез, злых и бессильных. Бесполезных, как и сам Стив. В такие минуты желание рассказать все маме — всего лишь маме, больше никому, не Баки, только не Баки — становится почти непреодолимым. Даже если у нее опять будут гореть от стыда щеки — от стыда за него, Стива, — может, она все же как-нибудь ему поможет? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Единственное, что удерживает Стива от этого поступка, это мысли о мистере Боунсе — инвалиде, живущем по соседству. Стив помнит его молодым и веселым. Мистер Боунс всегда улыбался, широко и искренне, и угощал Стива большими краснобокими яблоками. А потом пропал на несколько лет. Мама говорила, он заболел и лежит в больнице. Стив верил ей до тех пор, пока мистер Боунс не вернулся. Стив увидел его из окна и выскочил навстречу, чтобы поздороваться — а мистер Боунс, постаревший, исхудавший и бледный, прошел мимо, словно не заметив его, и взгляд у него был страшный. Пустой и неживой. Как может быть такой взгляд у человека, который только что вернулся с лечения? Ведь от лечения людям должно становиться легче, их не выпускают из больницы, пока легче не становится, Стив знает это по себе. Потом мистер Боунс опять пропал — и опять вернулся. В инвалидной коляске. Мальчишки страшным шепотом говорили, что он пытался покончить жизнь самоубийством, но не умер, зато повредил позвоночник и больше никогда не сможет ходить. Стив забегает к нему по средам, приносит кусок пирога или яблоки — не такие красивые, как те, которыми угощал мистер Боунс его самого, но тоже вкусные — и что-нибудь читает или помогает вымыть посуду. Мистер Боунс всегда улыбается и благодарит, но глаза у него по-прежнему пустые и неживые, а улыбка натянутая, словно ему приходится заставлять себя улыбаться. Что за болезнь у мистера Боунса, Стив узнает случайно. Он покупает булочки, и Пэт Блейк, услышав, для кого они, поджимает губы и цедит: — Что, этот педик еще не подох? Стив не знает, что такое «педик», но явно что-то оскорбительное. Оскорблять инвалида — это так недостойно, и Стив просто не в состоянии промолчать. — Как вы можете? — говорит он, и голос у него дрожит. Пэт хохочет, запрокинув голову, и Стив думает, что сейчас она удивительно некрасива. — Педик и есть, — отсмеявшись, заявляет она. — И лучше бы он сдох, тьфу, срамота. Стив кладет на прилавок пакет с булочками и трясущимися руками сгребает свою мелочь. Больше он к Пэт Блейк не заходит, хотя булочки у нее действительно изумительно вкусные и за ними съезжаются со всей округи. А слово «педик» он находит в словаре и долго сидит, бездумно таращась на страницу, пока буквы не начитают прыгать перед глазами. Он не знает, что чувствует, то ли облегчение от того, что это липкое постыдное влечение — не только у него, то ли подавленность от того, что это все-таки болезнь и, похоже, опасная. Наверное, и то и другое вместе. Он копается в медицинской энциклопедии, чтобы узнать, как это лечится, и мало что понимает в обилии терминов. Зато он, пожалуй, понимает, почему мистер Боунс пытался себя убить, и от этого понимания тошнит так сильно, что приходится часто-часто сглатывать горькую вязкую слюну. Именно мистеру Боунсу он признается во всем, когда терпеть становится вообще невмоготу и кажется, что еще чуть-чуть — и он, Стив, сойдет с ума окончательно. Мистер Боунс медленно поворачивается к нему, и его руки на колесах коляски мелко дрожат. — Что? — переспрашивает он. — Ты что?.. Повтори. Стив повторяет: — Я влюбился в своего лучшего друга. И, захлебываясь словами, говорит о Баки, о том, какой Баки замечательный и как защищает его, Стива, о снах, о желании уткнуться Баки носом в шею, туда, где бьется жилка, и полной грудью вдохнуть его запах, о зуде в ладонях, когда хочется потрогать теплую гладкую кожу. Он надеется, что мистер Боунс поймет его и скажет, что ему со всем этим делать, и когда тот резко его перебивает, Стиву кажется, что земля уходит у него из-под ног. — Замолчи, — жестко говорит мистер Боунс. — Немедленно замолчи и выбрось все это из головы, мальчик. Его глаза горят — Стив готов поспорить — отвращением и ненавистью, и руки на колесах коляски уже не просто дрожат, а трясутся, как у припадочного. Стиву отчаянно не хватает воздуха, только сейчас астма не имеет к этому никакого отношения. Если даже мистер Боунс считает все то, что Стив чувствует, отвратительным, то остается только заползти в какую-нибудь дыру и тихо умереть. В ушах звенит, перед глазами темнеет, и Стив, похоже, отключается, потому что когда тьма рассеивается, он обнаруживает себя на диване, а мистер Боунс держит его за руку и повторяет, как заведенный: — Ну что ты, мальчик, ну что ты… Губы у мистера Боунса дрожат, и по бледным щекам катятся крупные, словно горох, слезы. «Таких слез просто не бывает, — растерянно думает Стив, — не бывает». — Забудь об этом, слышишь? — говорит мистер Боунс, когда Стив протягивает ему свой носовой платок. — Забудь. Для своего же блага забудь. А потом вдруг хохочет, как сумасшедший, но Стиву почему-то не страшно. Может быть, стало бы страшно, если бы взгляд у мистера Боунса был таким же пустым, как всегда, но он другой. Живой, хоть и полный боли. — Да пропади оно все пропадом! Они говорят, что это болезнь, — сипит мистер Боунс. — Но это не болезнь, слышишь, мальчик? Не болезнь! Любовь — это самое прекрасное, что есть в этом мире, как она может быть болезнью? Болезнь — вот это! — Он с силой ударяет по колесу, так, что коляска отъезжает немного назад. — Вот это болезнь, мальчик, — повторяет мистер Боунс, — и это сделали со мной они. А вот теперь Стиву страшно, даже мурашки по спине бегут, и во рту становится сухо, как в пустыне. — Не позволяй им сделать с собой такое, мальчик, слышишь? Не позволяй им сломать тебя, — шепчет мистер Боунс и вдруг усмехается: — Хотя ты не позволишь. Ты сильный. Стив хочет возразить — вот уж кого сильным не назовешь, так это его, — но мистер Боунс, словно подслушав его мысли, убежденно повторяет: — Очень сильный. Я же вижу, как ты сражаешься со своими болезнями, любой другой уже сдался бы, но не ты. Зарядку делаешь, я видел. Но с тем, что ты чувствуешь, сражаться бесполезно, не поможет. И это не болезнь, что бы тебе ни говорили — не верь. Стиву стыдно от того, что кто-то считает его жалкие потуги сражением, а еще немного горько, потому что он ничего не может изменить, но рядом с горечью робко проклевывается что-то, похожее на радость, только более щемящее и волнующее, как накануне Рождества, когда ждешь подарков. Мистер Боунс стирает с лица слезы ладонью, так и не воспользовавшись платком Стива, и вдруг улыбается, широко и радостно, как раньше, и интересуется: — Скажешь ему? — Нет! — пугается Стив. Желудок панически сжимается, и ладони мгновенно потеют — все как всегда. Хотя на самом деле лучше. Стиву кажется, что с его плеч свалился огромный камень, и даже дышать становится легче. — Почему? — удивляется мистер Боунс. — Боишься, что он всем расскажет? Стив сбивчиво объясняет, что нет, Баки не расскажет, Баки всегда защищает его от побоев и насмешек, как он может сам подставить Стива под них? Но Баки не поймет, нет, наверняка не поймет, и вообще, кому нужен кто-то вроде него, Стива? Мистер Боунс улыбается от уха до уха, и глаза у него сияют, будто он слышит что-то на редкость приятное. — То есть ты просто взял и решил все за него? Что не поймет и не захочет? — уточняет он. Стив осекается и смотрит на него во все глаза. Такая мысль никогда не приходила ему в голову. — Скажи ему, — кивает мистер Боунс. — Он имеет право знать и принять решение самостоятельно. И пусть даже не поймет и оттолкнет — лучше сразу, чем мучиться неизвестностью. Какой он, этот твой Баки? Стив с жаром говорит: — Хороший. Он очень хороший. О Баки рассказывать легко и приятно, гораздо легче и приятнее, чем говорить о себе, особенно когда мистер Боунс так улыбается, и Стив не замечает, как за окном начинает темнеть. Нужно идти домой, но Стиву не хочется. Здесь глянцево блестят в свете керосиновой лампы яблоки и отливает темным янтарем чай в стеклянном заварочном чайничке. Здесь Стиву спокойно, впервые за долгое время, здесь есть кто-то, кто его понимает и не считает больным, а это так здорово — почувствовать себя не больным хоть ненадолго, даже если все станет, как прежде, когда Стив закроет за собой дверь. Он все же собирается, и мистер Боунс говорит ему на прощание: — Береги себя, мальчик. А этому своему Баки скажи. Дай ему шанс. У Стива горят щеки, и он судорожно кивает, хотя не знает, как даже думать о таком, не то что говорить с Баки. Этой ночью он впервые не просыпается в слезах, когда ему снится Баки. Стив позволяет себя целовать и жмется во сне к сильному телу, трется пахом о крепкое бедро, пока от удовольствия не сводит пальцы, и Баки смотрит на него и улыбается. А наутро мама говорит, что час назад мистера Боунса увезли на скорой. Стив обливается чаем от неожиданности, в ушах шумит, словно Стива ударили по голове, и он спрашивает, едва шевеля губами: — В психушку? — Нет, — удивленно отвечает мама и смотрит на Стива как-то подозрительно, — инфаркт. У него больное сердце. От ужаса у Стива сдавливает горло. Инфаркт. Больное сердце. А он, Стив, заставил мистера Боунса так волноваться. До слез, крупных, как горох, и трясущихся рук на колесах коляски. Инфаркт. Все из-за него. Как всегда. Он едва дожидается, когда закончатся уроки, и даже умудряется схлопотать выговор от добрейшей миссис Дженнингс за невнимательность, но ему все равно. Он плетется домой, когда его нагоняет Баки — Стив избегал его весь день. — Эй, что это с тобой? — спрашивает он Стива. Стив молчит. Он боится, что если скажет хоть слово, то позорно разрыдается от безысходности и давящего чувства вины. — Слышал? Мистера Боунса забрали в больницу, — помолчав, сообщает Баки. — Мама говорила. У Стива скручивает все внутри от ненависти к себе. — Слышал, — ожесточенно отвечает он. — Слышал. — Ты из-за этого что ли как в воду опущенный? — осторожно интересуется Баки. — Ты же ему помогал. Его голос звучит мягко, как всегда, когда Баки говорит, что он, Стив, хороший, Стив почти слышит это слово, и плакать хочется еще больше. Хороший! — Я люблю тебя, Бак, — выпаливает Стив и зажмуривается. — Я тебя тоже, — растерянно отвечает Баки и смеется. — Нет, — мотает головой Стив и останавливается. Ему хочется перевести все в шутку, но нельзя. Он не хороший, и Баки должен об этом знать. Не ради шанса, о котором говорил мистер Боунс, а потому, что Баки имеет право плюнуть Стиву в лицо. Или ударить. Да, ударить даже лучше. — Я… педик, и я тебя люблю, понимаешь? Несмотря ни на что, Стив надеется, что Баки не знает этого слова, как не знал он сам еще совсем недавно, но Баки смотрит на него с таким ужасом, что надежда умирает, не успев родиться. — Стив… ты что? — севшим голосом спрашивает он и хватает Стива за плечо. — Что ты несешь? У Стива рвется что-то в груди, мешая дышать, и это больно. Как же это больно! Правильно. Так и должно быть. Он не хороший, черт бы побрал все на свете. Не хороший. И больно быть должно. Это правильно. — Я ничего от тебя не жду и ни о чем не прошу, — шепчет он и, стряхнув руку Баки со своего плеча, спешит уйти. Баки не идет за ним следом и не окликает Стива. Тот идет все медленнее и медленнее, надеясь, что Баки его все же догонит и скажет, что это неважно, что они все равно могут остаться друзьями, но как только ловит себя на этой мысли, срывается на бег. Баки сумел бы его догнать, конечно. Если бы захотел — но он, похоже, не хочет. Правильно. Так и должно быть, но грудь раздирает болью, и Стив готов отдать все, чтобы отмотать время назад и никогда не говорить того, что сказал. Ночью у Стива случается приступ. Он просыпается и хрипит, пытаясь вытолкать из легких распирающий их воздух. Не получается. Он шарит по тумбочке в поисках ингалятора, но его почему-то нет. Стива накрывает паникой, руки непослушные, словно чужие, на пол с оглушительным треньканьем валится будильник, и Стив откидывается на подушку. Ему кажется, что он качается на волнах, и тело не ощущается, уже даже почти не больно. Перепуганное бледное лицо мамы плывет перед глазами, а потом в руку впивается игла, но тоже почти не больно, и Стив зажмуривается. Сейчас ему так страшно, что мысль о том, что все это тоже правильно, в голову не приходит. Умирать не хочется. Только не так. Если умирать, то как папа. Чтобы смерть хотя бы принесла кому-нибудь пользу. Тем более если пользы не приносит жизнь. Стив только все портит. Назавтра он так слаб, что с трудом поднимает руки — как всегда после сильных приступов, — и мама не идет на работу, остается с ним, варит бульон и печет его любимый яблочный пирог. Суетится вокруг него, а Стиву все равно. Ему стыдно, но все, о чем он может думать, это о том, что с ним случилось за последние дни. О мистере Боунсе — но о нем реже после того, как мама говорит, что ему стало лучше и он поправится. О Баки Стив думает больше. Он понимает, что натворил, только когда Баки не приходит его навестить. Он всегда приходил, когда Стив болел, а сейчас его нет. Это конец. Баки больше никогда не придет. Его больше никогда не будет в жизни Стива, и эта мысль настолько страшная, что даже не пугает. Стив не представляет себе, как обойдется без него. Баки был всегда, сколько Стив себя помнит. Стив говорит себе, что так будет лучше, для Баки-то уж точно. Баки заслужил нормального друга, не такого, который мучается от эрекции в его присутствии и видит совсем не дружеские сны. Не Стива. Но все равно ждет. А когда Баки все-таки приходит — через три дня, тусклых и серых, и вовсе не из-за болезни, — Стив пугается до оцепенения. Он слышит стук в дверь и думает, что это соседка или кто-нибудь из маминых коллег, а мама радостно восклицает: — Баки! — и Стив не может пошевелиться на своей постели от ужаса. От мыслей о том, как Баки на него посмотрит и что скажет. Лучше бы он не приходил. Он едва успевает зажмуриться, когда мама заглядывает к нему в комнату, а потом слышит, как тихонько закрывается дверь и мама говорит, почти шепчет: — Он спит. — О… — Стиву кажется, что в голосе Баки звенит разочарование. Наверняка только кажется. — Мне зайти попозже? — Если хочешь, подожди, — предлагает мама. — Я испекла пирог, давай сделаю тебе чаю. Ты так давно не появлялся, я думала, вы поругались. — Ну что вы, миссис Роджерс, — фальшиво возражает Баки. — Просто времени не было. Стив лежит и слушает, как мама стучит чашками, а Баки рассказывает ей что-то про школу и контрольные тесты, и ждет. Ждет, когда Баки наконец-то уйдет. Потому что совершенно невыносимо знать, что он так близко, и бояться выйти к нему и посмотреть ему в глаза. Как он может посмотреть Баки в глаза? Пусть он уйдет. Ну пожалуйста. Но уходит мама. Просит Баки посидеть со Стивом, потому что ей нужно в магазин и в аптеку, и Баки соглашается, а Стив едва не задыхается от страха. Мама щелкает застежкой ридикюля, и Стив, отмерев наконец-то, вылетает из постели и несется к двери своей комнаты, молясь только об одном: чтобы не свалить что-нибудь по пути и не выдать себя. Проворачивает в замочной скважине ключ, и на лбу выступает холодный пот от того, каким громким получается звук. Но мама в этот момент закрывает входную дверь, и только это спасает Стива от разоблачения. Он забивается под одеяло и беззвучно шевелит губами, слушая, как Баки расхаживает по гостиной. Пожалуйста, пусть Баки уйдет. Пожалуйста. Баки не уходит, наоборот, его шаги приближаются к комнате Стива, и Стив ждет, что он вот-вот попытается открыть дверь, но все равно вздрагивает, когда дверная ручка дергается. — Стив, открой, — говорит Баки. — Я в курсе, что ты не спишь. Стив молчит и даже дышать старается через раз. — Открой, — устало повторяет Баки и снова дергает ручку. — Это глупо. Я же все равно не уйду, пока мы не поговорим. Стив знает, что глупо, но не двигается с места, и Баки ударяет по двери кулаком. — Я вчера пригласил на свидание Энни, — жестко говорит он. — Тискал ее и целовался, пока челюсть не заболела. Это правильно. Баки и должен водить на свидания девушек, целоваться с ними и… все остальное тоже. Это не должно быть больно, но Стива словно кто-то с силой хлопает по ушам, и в голове гудит, а на глаза наворачиваются нелепые беспомощные слезы. — И знаешь что? Я никак не мог отделаться от мысли, как бы это было с тобой, — доносится до него сквозь гул в ушах, и Стив трясет головой: померещится же такое. Но наваждение не отпускает, и Стив слышит, как Баки тихо повторяет: — Каждую чертову минуту я представлял тебя на ее месте и думал, каково было бы целовать тебя. — И тискать? — вырывается у Стива, и он испуганно зажимает рот руками. — Ага, — слабо подтверждает Баки, и в его голосе слышится облегчение. Стив утыкается лицом в колени, чувствуя, как полыхают щеки. — Не оставляй меня с этим, — просит Баки почти шепотом, но этот шепот будто плавит дверь и горячим воском льется Стиву в уши, и уши тоже начинают гореть, еще почище щек. — Ты не можешь сказать то, что сказал, а потом бросить меня разбираться со всем в одиночку. Ты же хороший. Пожалуйста, Стив. Открой. Стива мелко колотит, когда он идет к двери, ноги словно ватные, и эти несколько метров — самые длинные в его жизни. Он совершенно обессилен, когда наконец упирается лбом в дверную филенку, и рука трясется так, что ключ повернуть получается не сразу. А потом дверь распахивается, и Баки его обнимает. Стив жалко всхлипывает и прячет лицо у него на плече, дрожит, когда Баки гладит его по голове, и не знает, куда деть руки. Этого всего слишком много, больше не выдержать — но потом, когда Баки целует его в губы, оказывается, что выдержать все же можно. Стив не так представлял себе свой первый поцелуй. То есть не то чтобы он вообще себе его представлял, но уж точно не думал, что будет в такой важный момент стоять босиком на холодном полу, в старой потертой пижаме, встрепанный и пропахший лекарствами — нелепый до ужаса, — но Баки это, похоже, совсем не волнует. Он ерошит Стиву волосы и гладит его по спине, губы у него теплые и мягкие, и от него почему-то вкусно пахнет корицей — ах да, он же ел яблочный пирог, — и Стиву скоро становится плевать на пижаму, на босые ноги и на все остальное. Ему просто хорошо и страшно одновременно, и у Баки глаза такие же восторженно-испуганные. А потом Стив прижимается к Баки всем телом, и это совсем не так остро-возбуждающе, как во сне. Это тепло и уютно — хотя Стив подозревает, что и до возбуждающего дело рано или поздно дойдет, и от этой мысли уши горят еще сильнее, хотя сильнее, казалось бы, просто невозможно. — Ну и что нам теперь делать? — шепчет Баки ему в багровое ухо. Стив пожимает плечами и тоже шепотом предлагает: — Забыть обо всем? Ему немного страшно, что Баки согласится. Как ему жить, если он согласится? А если откажется — как тогда? — Вот дурак, — смеется Баки и целует Стива в макушку. — Неправда, — возражает Стив, чувствуя, как его с головой затапливает то, что, наверное, и называется счастьем. — Я хороший. Пусть это и ложь — Стив об этом думать не хочет. Только не сейчас.