Тонкий лед

Темная вода сомкнулась над тонущим. Перед глазами начали носиться яркие картинки ускользающего прошлого, такого далекого и нереального сейчас. Это же то, как все начиналось? Руки инстинктивно потянулись вверх, к свету, пытаясь уцепиться за воду. Тело свело от ледяных объятий озера и резких движений. Наверное, стоило бы вернуться назад и все изменить, но... Он закрыл глаза и потерял сознание. На успокоившейся глади бесформенной проруби вспухла цепочка уходящих в глубину пузырьков. Недвижимая темная фигура человека пошла ко дну. Дни, которые так хотелось исправить Гилберту, были и вправду полны ошибок. Сначала лошадь. Увести ее во время военного похода, когда каждая из них на счету, было сложно. Но выполнимо. Вывезти ее за пределы крепости с провизией и снаряжением - невозможно. Пришлось уносить ноги от разъяренной стражи. Основной отряд был уже далеко и до них крики и шум не должны были дойти. Передохнув в ближайшей тени, Гилберт снова пустился вскачь. Потом была маскировка. Воины головного наступательного отряда все-таки заметили облачко пыли позади, хоть и довольно поздно, чем Гил особенно гордился. Заметили преследователя они через день, когда он, потеряв от усталости бдительность, дал себя засечь. Синяки, полученные вследствие воспитательной работы, неприятно ныли при жесткой тряске в седле, но парень не жаловался. Наверное впервые солдатская лень была ему на руку - они не хотели посылать с ним обратно сопровождающего и терять время. Выдержав испепеляющий взгляд фогта, альбинос получил неохотное согласие на участие в походе. Его душа пела. Еще бы, не зря же он столько лет учился владеть телом и оружием! - Дурак ты, Гилберт, - неодобрительно посмотрев на подъехавшего парнишку, сказал Марк. - Война - это не приключение, это бедствие, - он отвернулся. - Иногда мне даже жаль убивать таких же мальчишек. Его отряд присоединился к другому, тот к третьему, и однажды, Гилберт нашел себя посреди огромной армии. Целое поле из людей и лошадей. Целое поле железа и силы. Он внутренне содрогнулся, осознав себя лишь только маленькой частицей всего этого. Полностью разбитый, он проспал все время, отведенное на отдых. В этой чертовой стране было все еще слишком холодно, кожа под легкими латами немела от холода, лицо ночью пощипывал мороз, накидка Варина не спасала. Молча и терпеливо он сносил все тяготы, хоть его здоровье и решимость и начали давать трещину. Когда его поставили одним из боковых нападающих в клине, он понял, что живым отсюда не уйдет, и с мрачной решимостью перепроверил оружие. В легких латах с незащищенным конем ему конец. Возможно, он имел дар предвидеть будущее. Началось наступление. Ничего не подозревающие всадники двинулись вперед. Копыта лошадей вгрызались под их тяжестью в лед, но в горячке битвы этого никто не замечал. Никто не заметил и когда утонул первый рыцарь. Лошадь Гилберта убили. Еле успев соскочить с нее, пока она не завалилась набок, он тут же едва увернулся от удара. Сзади него была огромная дыра во льду - последний след от кого-то из его отряда. Дрался для своего возраста он весьма недурно, но иногда холодный расчет все же проигрывает ярости, а именно такую, дикую и животную излучал его противник. Мощные мускулы его легко управляли огромным мечом, и Гилберт все дальше отступал под этим натиском. Он не заметил, когда ему нанесли смертельную рану. Кровь все также металась в ушах, заглушая звуки, руки все также сжимали меч, но тут он повалился на колени. Боль разорвала все его существо на разрозненные пылинки. Мужчина, казалось, даже не обратил внимания на смерть противника, просто перешагнул тело и занялся другим врагом. Гилберт только подумал, что тяжелые латы бы его спасли, а не эти жалкие обрывки металла и кожи. Это была последняя его ошибка - думать так. Но она спасла ему жизнь. Гилберт вскочил, озираясь, и судорожно ощупал грудь. Здесь только что была рана. Чертова огромная рана! Ничего. Только длинный бугристый шрам. Битва все еще продолжалась, хотя скорее не битва, а добивание уцелевших. К Гилберту тут же подбежали. Он оступился, нелепо взмахнув руками, и завалился назад, в бурлящую воду. Пытался вырваться, молотил по воде руками и ногами, но только бессмысленно тратил силы. Махнув рукой на паренька, ведь не жилец уже, враги ушли. А он, сам не зная зачем, протянул руку к удаляющемуся свету. *** Что чувствуешь, когда ты идешь убивать? А если идешь убивать за что-то? Ваня не чувствовал ничего вроде гордости или радости, вовсе нет. Этот сложный клубок чувств было трудно описать: и страх, и волнение, и азарт, и решимость. Все это ворочалось в груди, мешалось и заставляло иногда прерывисто вздыхать и снова и снова дотрагиваться до оружия, как до холодного гаранта спокойствия. Здесь было много таких же еще мальчишек. Хотя на войне нет мальчишек, есть бойцы. Просто кто-то моложе, кто-то старше, плевать. У всех одинаковый комок эмоций, когда впереди враг. Ваня не узнавал отца. Похоже, он силой себя сдерживал, чтобы не побежать в одиночку навстречу рыцарям. Было такое ощущение, что только тронь его, и из-под лопнувшей от напряжения кожи польется ненависть и ярость, годами копившаяся внутри. "Ярый", - невольно про себя подумал Ваня, - "Ярый, как целое войско". Что Ваня почувствовал, когда перерезал глотку первому врагу? Ни-че-го. На лицо брызнули теплые капли. Он тогда еще подумал, что странное дело: вокруг так холодно, а чужая кровь такая горячая. Греет. Это равнодушие правда быстро отступило, когда его самого чуть не накололи на копье. Когда жизни что-то угрожает, вместо человека действует его тело. Вряд ли бы еще когда Ваня смог так вертеться, изгибаться и так быстро блокировать удары. Все происходящее вокруг походило на дикий, кровавый и жестокий танец, дань одному из множества богов, в которых верила мать. Уходили под воду лошади, беспомощные их всадники пытались отбиваться, но тщетно. Сколько времени уже прошло? Под деревьями начали сгущаться сумерки. Ваня огляделся. Они победили. Зазвучали первые радостные возгласы, кто-то поминал кого-то, раненых оттаскивали к лекарям. Только сейчас горячка боя отступила. Отца среди живых не было видно. Остатки рыцарей пытались уйти, уже не нападая. Ваня наткнулся на труп того самого рыцаря, который первым пал от его руки, и ничего не почувствовал, снова. Вокруг стало холоднее. Он решительно двинулся к груде неподвижных тел соратников. Только сейчас ему стало по-настоящему страшно. Вот только что был человек: дышал, говорил, чувствовал, и вдруг резкое движение, неточный поворот - и груда раздробленных костей вперемежку с кровью и мясом. Человеческий лом. Отец лежал поодаль, его еще не успели унести. Он даже умер с яростной маской на лице. Его амулет - точная копия материного, был залит кровью. Ваня грустно улыбнулся и повесил поверх него свой. Он решил уже уходить, когда услышал звук, с которым воздух выходит из-под воды, и всплеск. Из воды в расползшейся темной дыре во льду показалась белая рука и тут же скрылась. Реакция сработала мгновенно: главное, схватить утопающего. Рыцаря все равно вытянуть не сможет, а своего, если что, спасет. Утопленник выходил из воды сравнительно легко. "Наш", - возбужденно подумал Ваня и резко рванул руку на себя. Он совсем не ожидал вытащить какое-то белое подобие человека, которое почти сразу же вывернуло набравшейся в легкие водой. Ваня огляделся. Никто не обращал на него внимания. Он потеребил бледного за плечо. Тот приоткрыл глаза, перевернулся на живот. Его снова вывернуло. Ваня в недоумении разглядывал недоутопленника. Ему показалось, или глаза у него действительно красные? Он успел заметить у него тевтонский крест, но он не был обычным парнишкой. Он был... "Ты хотел сказать страной. Он такой же как и ты, Ваня. И что будешь с ним делать?" "Тоже страна?" - подумал он, глядя на худую фигурку перед собой. Спасенный сипло и часто дышал. Попытался встать, но потерпел неудачу, ноги все еще не держали его. Он посмотрел на Ваню и что-то пролаял на своем языке. Ваня непонятливо моргнул. И открыл было рот, чтобы сказать, что не понимает, как вдруг неожиданно ответил на таком же грубом языке: - Да, я - Русь. *** Гилберта бил озноб. Он смертельно замерз, его армия была разбита, его самого только что убили, он возродился, а этот непонятный парень, назвавшийся Русью, его врагом, сейчас заботливо укрывал его шкурой, усаживая на лошадь. Мысли беспорядочно метались и путались между собой в тяжелой голове, пытаясь найти мотивы его поступков. Везет на допрос? Или на пытки? Байльшмидт не знал, что и думать. Стало жарко. Клонило в сон. Его везли в неизвестность. Жарко. Жарко так, что даже воздух вокруг кажется раскаленным. Дышать им чертовски трудно. Ничего не видно. Глаза открыты или закрыты? Все равно. Голова раскалывается. Холодно. Руки ледяные. Сколько времени прошло? День, два, секунда, месяц? Все равно. Все-рав-но. Существует только жаркое, потное и похожее на бред сейчас. И все-таки, где я?.. Ваня обеспокоенно посмотрел на что-то пробормотавшего в бреду Гилберта. Он лежал так уже второй день, изредка открывая глаза и автоматически глотая отвар. Кажется, он ничего не видел и не слышал. Ваня смочил ткань и положил на лоб пареньку. Он вздохнул и уставился в темноту, которую никак не могла разогнать тонкая горящая лучина. Пред ним лежал его враг, Тевтонский орден. А он менял ему компресс. Бред какой-то. За окном занимался рассвет третьего дня. Гилберт наверняка бы не выжил, если бы был обычным человеком. Организм альбиноса просто не выдержал бы. Но шел уже который день, а он жил, если только валяние в полукоме можно назвать жизнью. Гил не знал, благодарить ему Русь или кого-либо еще, но готов был отдать все в благодарность. Хотя, возможно, "все" в составе кольчуги и креста у него уже отобрали. Гилберт не был уверен, что действительно хочет очнуться. Ваня уже начал привыкать к таким вечерам перед постелью больного. Менять компресс, наблюдать за тем, как капелька воды ползет по белой коже, поить отваром, когда тот откроет полубесцветные глаза. Привык часами разглядывать его лицо, рассматривать снова и снова его волосы, кожу, глаза. Он казался Ване похожим на ангела. Белого ангела из Библии. Может быть, это неправильно - желать прикоснуться к божественному еще раз? Гилберт как будто таял. Тонкие пальцы, тонкие руки, выпирающие ребра, потухшие глаза. Его постоянно лихорадило, он дрожал. Он не знал, что его обжигает: собственный жар или собственный холод. Начался кашель. Грудь саднило так, будто в нее вгоняли раскаленный штырь. Он метался во сне и чувствовал теплые руки. Он просыпался и чувствовал теплые руки. Они дарили покой. Однажды он проснулся, лежа на чьих-то коленях, и чья-то рука собственнически и расслабленно запуталась у него в волосах. Та самая рука. Гилберт слабо завозился и посильнее зарылся в жаркое тело носом, уже через секунду с ужасом осознавая, что уткнулся в чей-то пах и от неожиданности резко отпрянул, чуть не упав с узкой лежанки. Обладатель колен, кажется, уснул и никак не отреагировал. Неуклюже повернувшись на другой бок и израсходовав на это нехитрое действие весь запас своих сил, альбинос заснул. В темноте блеснули фиолетовые глаза и смешливая сонная улыбка. Охотник - не охотник, если не имеет идеальный слух. Альбинос спал днями напролет, восстанавливался и нередко находил себя около парня, который его приютил. Да, это был именно парень и именно Русь, Гилберт однажды видел его при свете дня, то есть в свете дверного проема. Вот и сейчас он обнаружил себя около него, а точнее очень, очень близко. Его, Тевтонский орден, нагло использовал как грелку или еще черт знает что для ночных обжиманий! Руки, неудобно прижатые к телу, затекли, альбинос выдернул их из-под чужих и, не зная куда деть, положил одну между ними, а другую - ему на спину. Устроившись поудобнее, он подумал: "Ну вот, я сплю в одной кровати со своим врагом. А что дальше? Он будет меня целовать на ночь?" - и заснул. Утром он проснулся от холода. Без его спасителя тепло удивительно быстро выветрилось, и сейчас Гилберт старался свернуться посильнее, закутываясь в холодную шкуру и ткань. Ничего не грело. Он в отчаянии даже смог сесть и спустить на землю ноги, прежде чем вернулся хозяин дома. Он деловито сложил у стены вязанку дров и морозный, горячий и припорошенный снегом, шагнул прямиком к Гилберту, впервые заметив его оживление. Тот откинул голову назад, выгнув тонкую шею, и смотрел на Ивана мутными глазами. Широкий ворот рубахи отогнулся, открывая выступающие кости. Гилберт облизнул пересохшие губы и уставился на Русь, как показалось со стороны, выжидающе. Полутруп, захлебывающийся кашлем, остался в прошлом, а сейчас здесь сидит слабая белая ожившая статуя и смотрит, смотрит на него кровавыми глазами. - Ну, как ты? - Ваня оторвался от созерцания Ордена, разделся и развлекался, наблюдая, как альбинос пытается заговорить. - Ладно, помалкивай, вижу, что лучше. Есть-пить будешь? Гилберт обрадованно кивнул. Альбинос разминал руки. Поочередно сжимал и разжимал кулаки, сгинал их в локтях и дивился, сколько сил забирают такие обыденные действия. Рядом сидел Русь и думал о чем-то своем, оперевшись локтями на колени и поставив подбородок на костяшки пальцев. Гилберт зевнул. Вряд ли когда-нибудь он спал больше, чем сейчас, но болезнь сжирала кучу энергии, и ему все равно хотелось спать. Он пытался умоститься и так и эдак, но только стесывал спину, когда, только прикрыв глаза, расслабленно сползал по необработанной бревенчатой стене. Участок постели был для него слишком мал, и он, плюнув на все, положил голову на плечо все такому же оцепенелому Ване. Что можно чувствовать, если к тебе прижимается беспомощный враг? С ним можно сделать все, что угодно, вот, только руку протяни. Он убил сотни твоих людей, ты убил сотни его людей, и у тебя есть сладкий шанс безнаказанной мести. А что, если твой враг бессмертен?.. Гилберт не знал, что это была не болезнь, совсем не болезнь - это был проигрыш, горький и кровавый. И Русь уже знал ему цену, каждый день сглатывая металлическую от крови слюну. Он просто понимал, что это значит, и поэтому помог. Слабые часто помогают слабым, даже если только ослабевшим. А может это было простое любопытство или жалость? Кто знает. Сейчас главное только то, что две страны сидят рядом, пожиная плоды ненависти друг к другу, и молча терпят боль. Одну на двоих.