Тонкий лед

Зима выла о своей ненависти, проламываясь сквозь обледенелые ветви, скреблась в ледяные панцири озер и речушек, сгоняла с них снежную пыль. Зима несла голод, а сама ходила в богатой шубе и кружеве и дразнила детей блестящими сосульками. Холод стучался в ставни, пытался выломать дверь пустой избы, все еще такой же пустой, как тогда, когда ушла Наташа. Не привязывайся. Не люби. Не верь. Призраки мертвой равнины забивали эти слова под веки, в уши и рот. "Давай уже, замерзай, тебе теперь все равно. Ну же!" Тепло утекало из сердца, пальцы скрючились, зубы остукивали мелкую чечетку, крупная дрожь не давала нормально двигаться. Иван остановился и задрал голову к небу. Или туда, где оно должно быть. "Зачем? Зачем я жив, зачем я не могу просто замерзнуть? Лечь и все... Чтобы бесследно". Ноги подкосились. Вьюга бесконечно выписывала вокруг хаотичные узоры. "А ведь летом здесь было подсолнечное поле". Неожиданное воспоминание выдернуло его из иллюзорного пустого мира. Снег уже падал медленно и мягко, не застилая своей массой темного тучного неба. Различимый на белесом фоне, уцелевший и давно почерневший от мороза подсолнух повесил свою головку и склонился прямо к Ваниному лицу. Парень невесомо прикоснулся к хрупким листочкам одеревеневшими пальцами. Холод взял свое, Русь потерял сознание. Сейчас можно было позволить себе немного забыться. Но это в последний раз. "- Не умирай так же как я. Клянешься? - Клянусь". Вроде бы нет ничего такого в словах "правящая династия прервалась", так, строчка из давно забытого учебника. Но сейчас эти три слова обозначали крах. Крах надежд, мира, роста и спокойствия. Каждый день, час, секунду по телу блуждали, отрывали кусочки, щупали, смотрели, смеялись, руки, глаза, забирали, душили, били под дых, обнимали, отщипывали, взрывали мечами и разногласиями, раздирали кожу по новым контурам шрамов. Едва ли Смута была хуже, чем Орда, но сохранять равновесие в голове, когда тебя гложут сотни озлобленных собак, было крайне сложно. Нет, с точки зрения Ивана, все было просто, но ... Никто не замечает, когда лишается рассудка, верно? Иван умер. Федор умер. Дмитрий погиб. Формально царь был, формально его поддерживали. А неформально - голод, чума и полный разброд. Лжедмитрий умер. Лжедмитрий убит дважды. Не только самозванцы разрывали Русь по кускам, но и свои, "родные бояре" пытались загрести побольше, встать у власти, каждый хотел быть царем, но никто из них не видел страданий Руси. Смотрели, но не видели. Формально все закончилось хорошо. Неформально - просто ужасно. Обескровленные руки уже ничем не согревались. Только сейчас Русь понял, как это на самом деле ужасно - замерзать. Земли потеряны, Наташа под польским игом и невозможно ее забрать, казна пуста. "Но теперь я хотя бы един, верно?" "- Клянешься? - Клянусь, навсегда." *** - Артур, ты прямо как заботливая мамаша. Самому не надоело? - А? - Англия отошел от кровати Альфреда и Мэттью. Из проема двери торчала голова Франциска, загораживая неяркий свет ночника. Артур на цыпочках вышел из комнаты и прикрыл дверь. - Не то чтобы мне действительно нравилось, но вспомни себя в детстве. Кто ты был без семьи? Может стоит подарить хотя бы немножко человеческого этому поколению? - Ага, и сделать их еще более людьми? Мы не то что бы вырождаемся, но... они бросят, как и все человеческие дети. В нашей бесчувственности было зерно рациональности. А самое страшное будет, если ты внушишь им, что они будут лучше нас. Это добром не выльется, точно тебе говорю. - Но они должны стать лучше нас! - вскинулся Артур. - Ну вот, ты хоть понимаешь, что сделал? Если бы у тебя в детстве было сразу все, что есть у них, ты гораздо быстрее достиг бы нынешнего, да? И своего краха тоже. Перестань думать, что этого можно избежать. Не знаешь разве, как настроены твои поселенцы: амбиции, амбиции! Это вскоре станут их люди, их желания. Зря ты взял их себе. Артур промолчал. - Только не говори мне, что ты делаешь все это, чтобы истощить их пока они слабы. Это слишком цинично даже для тебя. Артур улыбнулся и завернул в сторону спальни. - Прикажи постелить, если хочешь остаться. Приятных тебе снов, Франциск. - Черт подери, какие же чудовища у тебя могут выйти, - ошеломленно прошептал тот. Следующим же утром Англия срочно отбыл в Индию по каким-то одному ему известным причинам. Франция, поднявшись, первым делом что-то прошипел на ухо няньке, и та мгновенно ретировалась. Он вошел в спальню и этим, видимо, заставил подняться уже давно валяющихся просто так мальчишек. - Дядя Франциск? - один из близнецов скатился с кровати и радостно подбежал к Франции. Второй последовал за ним, но чтобы отчитать братишку: - Дядя Артур говорит, что нам нельзя с ним общаться. Он пьяница и ужасный человек. - Но он же не сделал нам ничего плохого! - Раз Артур говорит, значит, надо слушаться, - он за шкирку оттянул брата от мужчины. - Ну, не трогай Мэтта. Пойдем завтракать? Через полчаса Альфред как ни в чем ни бывало клянчил у Франциска сладости, позабыв и о том, какой тот пьяница, и о том, какой тот плохой человек. - Дядя Франциск, - один из близнецов подергал его за штанину, - а вы можете забрать нас с Алом к себе, чтобы дядя Артур никогда-никогда не возвращался? - Почему же? - Он убил папу, вы знаете? Франция остолбенел. Артур никогда не упоминал о том, что убивал кого-то из древних. А ведь... - А еще он убивает меня и Ала. Заберите нас к себе, пожалуйста! - Я буду делать то же самое. Это не от меня зависит, - сейчас, под взглядом детских глаз, горящих чистой надеждой, он проклинал и ненавидел себя за своё правительство. - Вы хотя бы не убивали папу. Это ведь не мой язык, он противный. Это, - он поднял руку, - чужая кровь. Я не хочу жить с дядей Артуром. Не хочу! "Артура... убить мало!" - Малыш, я попробую. Только ты сам захотел, договорились? - А Ал? Ала вы тоже заберете? - Он сам хочет уйти? - Нет, он дядю Артура любит. Альфред глупый, он младше. - Я не смогу. Артур его не отдаст ни за что на свете. Он ведь тоже любит его, - Франциск покривил душой, - только по-своему. "Только бы он не возненавидел меня за мою слабость, Господь, только бы не смотрел на меня так же, когда я ему скажу, что Альфред с нами не пойдет". *** "- Что это? - Гилберт крупно дрожал после короткой схватки и все не мог отдышаться, - Почему я так быстро устал? - Это упадок, разве не видишь? Такое просто случается. Ты неплохо оттягивал этот момент. Дальше или перерождение, или переформирование, или еще черт знает что. Молись, чтобы тебя не убили к чертовой матери, - Людвиг нахмурился и взял брата за руки,- ты слишком много проигрывал. - Это из-за Речи, да? И Литвы? И Руси? - Иногда это к лучшему. - К лучшему? Я теперь вассал, понимаешь? Слуга, мальчик на побегушках! - Гилберт, - Империя сжал пальцы сильнее и твердо проговорил, - ты можешь надеяться на лучшее. Ты знаешь, почему отец оставил тебе записку? Потому что он знал когда и где умрет. Он видел, что надежды нет. Радуйся, что будущее скрыто, ты уже ближе к людям на ступень. У них такое проходит часто. Гилберт и не думал успокаиваться. - Да не веди же ты себя как баба! Ты скорее всего просто внешне немного изменишься. - Уверен?" - Да ничего подобного, мне как все кости переломало, ты, пророк недоделанный. Еще и протестантом сделали, вот уж чего я не ожидал. Сижу теперь, Лютера изучаю, - Гилберт, Герцогство Прусское, махнул рукой на книги и подлил вина. - Что, мечом махать порасхотелось? - Я слаб, - просто ответил Гилберт и прищурился, - видишь, я признал. Похвалишь за сознательность? - Идиот. Никогда не признавай этого. Горячись, проигрывай, умирай, но никогда не становись таким... таким, какой ты сейчас. Что тебе мешает выйти и навалять первому встречному? Глупые книги веры, которых через пару столетий уже у тебя не будет? Правильно, только отговорка: я слаб. А ты пойди и сделай себя сильным. Это и есть сознательность. Они допили в тишине. Изменения хороши не всегда, но пока их можно повернуть вспять - все нормально. Гилберт тогда получил знатный фингал под глазом. Гилберт стоял на плацу и обливался потом. Не дай боже его заметят, не дай боже. Перед глазами стояла картинка того, что он видеть совсем не хотел, и стояло то, что стоять в принципе не должно было. Где-то в южных владениях на роскошной кровати страстно обжималась парочка. Нет, он всегда знал, что «золотая молодежь» на то и золотая, чтобы искать удовольствия недоступные бедным, но чтобы настолько… Это были мужчины. Палило солнце, прилетел назойливый слепень. Гилберт ненавидел свою смену караула, как никогда раньше. В чужой спальне царил полумрак, хоть и жарко было так же, куда там, еще жарче от двух раскаленных тел. "Ладно, - подумал Баильшмидт, - сейчас ты закроешь глаза, откроешь и забудешь. За-бу-дешь." Картинка пропала, альбинос выдохнул. Хоть проблема, уже слегка болящая проблема в штанах не исчезла, все лучше, чем было. До конца осталось совсем немного. Гилберта начало мучить желание досмотреть все-таки, что происходило дальше на этой злополучной роскошной кровати. Минут десять он одергивал себя, но любопытство не чуждо даже бессмертным, правда? На том он с чистой совестью и порешил. На шелковые простыни упала капля масла, чужие мысли с досадой отметили, что придется тайком просить служанку их выстирать. Но досады в самих действиях, которые любой человек тогда назвал бы бесстыдством, не было совершенно. Гилберт вздрогнул. Как будто огонь по позвоночнику. Смена караула. Четкий стук сапог, натянутые спины и руки, и ноги. Смуглые пальцы проскальзывают внутрь; шаг. Легкая боль и темнота в глазах; шаг. Ритм и шаги, ритм и шаги. Глаза почти без радужек, пот по бледному лицу. Где-то в южных владениях двое откинулись друг от друга. Гилберт тихо застонал сквозь сжатые зубы. "Господи, - подумал он, - это длилось вечность." *** - Почему ты позволяешь ему собой управлять, Оля? Почему ты такая заботливая для врага? Украина оторвалась от шитья и кинулась к очнувшейся сестре. - А что делать, - Оля смиренно улыбнулась, - он сильный. И что хорошего в твоем состоянии? Вот борешься ты, не ешь, бьют тебя, а вот лучше бы домом занялась. - Дом, хха! Да он у меня даже корки засушенной не получит, - Беларусь хрипло рассмеялась и приподняла руку, чтобы Оля ее рассмотрела как следует. - Ну что ты так. Может нас другой кто под крыло заберет, лучше будет. - Лучше - это на свободе, глупая. А то растворишься под крылышком, пуф! Как не бывало. Оно же как бывает, и не заметишь, как привыкнешь, и тогда уж все, поминай как звали. - Ой, страсти-то какие, - Ольга всплеснула руками и как ребенок, которому дворня, когда стемнело, рассказывает страшную историю, доверчиво уставилась на сестру. Беларусь прикрыла глаза и впервые в жизни подумала, что может оно и к лучшему, правды не знать. Литва вернулся поздно. Ольга тут же засуетилась, заметалась от печки и погреба к столу. На этот раз он был не один. Беларусь любила, когда приходил Гилберт. Это значило, что Литва не будет срываться на сестру за мнимую излишнюю нерасторопность. Мужчины, пусть они для этого и выглядели слишком молодо, говорили долго. Кажется Гилберт снова пытался убедить Литву не роднить их династии. А кому же хочется остаться жирным бесплатным придатком? И конечно, когда-нибудь Гилберт поднимет восстание, впрочем, как и сама Наташа, и, как она надеялась, и Ольга. Пока что Беларуси оставалось только молиться. Сколько раз она каялась огню лампадки, не решаясь взглянуть в суровые глаза иконы, в своей глупости. Когда Орда окончательно убрался с русских земель, ее захлестнуло абсолютное чувство свободы. Впервые в жизни не чувствовать на себе пристальный змеиный взгляд - это было слишком. Да, она сбежала. Даже жить в доме, принадлежащем другому казалось дикостью, она свободна, а значит от всего. Вот только такой лакомый, незащищенный кусочек земли никогда не остается незамеченным. Особенно, если он недалеко от голодной до всего Литвы. Теперь же - только молиться и надеяться на себя. Аминь. *** Ваня все-таки нашел в себе силы после Смуты представиться новому царю. "За столько лет, - думал он, - люди уже позабыли родителей и вряд ли вообще поверят мне. Надоверялись уже." Но, видимо, время на вершине текло иначе, юный, самый первый Романов хлопнул в ладоши и осторожно спросил, будто испугавшись своей радости: - Ты Русь, правда Русь? В следующие полчаса на него вылились все накопившиеся за четыре века предрассудки от «увидишь, жить долго будешь» до «проси в змия превратиться, коли превратится, значит настоящ». - А в змия можешь?.. - Ты же сам в это не веришь, так что спрашиваешь? - Не верю, - царевич нахмурился и тут же просиял, - настоя-ящий. Почти все последнее время Ваня проводил вне дома, питался чем попало, ночевал в поле или лесу, только чтобы не оставаться в одиночестве темной комнаты. Пусть землянку давно уже сменила добротная изба, на этом месте все равно царили призраки ушедших. Кто-то кашлял на лавке, постукивал утварью, скрипел крыльцом и выл на ночь сказки в печной трубе. Поэтому Ваня был рад согласиться жить при дворе: и к главе поближе и сытно, и хотя бы кто-то вокруг; деревня, куда он в детстве бегал точить ножи, давно разорилась и вымерла. C каждым годом Русь все больше вытаскивали из трясины, в которую его чуть не затащило с головой. Уклад жизни почти совсем не менялся, до того, как появился Петр. Он первый не вытерпел и сам решил узнать, кто такой Иван Брагинский, приписанный на вечное жалованье к престолу. Если бы Ваня мог, он бы сказал царю, что устал. Но выбора всё равно не было. Всё отступило на второй план перед острым ощущением перемен и их жутко не хотелось: только-только уклад устоялся, Россия на ноги встал. Впрочем, какая разница? Любая тварь здесь имела больше прав на свою жизнь.