Ты убит

Мои «не написанные книги» не нужно понимать, не нужно в них вчитываться. Остается лишь протаскивать сердце вдоль строк, оставляя неясные, (жутко) красные пятна-разводы. Ты не встретишь знакомые лица. Там лишь я один, только мне есть место в моей сотой жизни. Этого я не боялся. Ни разу. Веришь? — Хаято, давай потренируемся вместе? — весело и звонко произносит Такеши. Его глаза как-то странно блестят, а Гокудера лишь неприязненно хмурится. Мечник слишком назойлив, как и всегда. — Говорил же, не смей называть меня по имени, придурок. Такеши, как и всегда, не обижается, лишь в глазах на миг загорается огонек упрямства, но Гокудера уверяет себя, что это ему почудилось. — Я хочу с тобой тренироваться. Давай, — продолжает настаивать Ямамото. Иногда он ведет себя как ребенок, но с каждым днем Хаято раздражается от этого все меньше. — Не боишься, что я тебя размажу? — беззлобно фыркает Гокудера, пытаясь прикинуть, каковы же его шансы «размазать» мечника. Ноль процентов. — Я готов рискнуть, — откликается парень, слегка подернув плечами. Улыбка становится слишком уж хитрой. Ноль процентов на победу. Хаято заранее сдался. Не боялся ни смерти, ни боли. Этому всему просто не было места, а ведь могло бы найтись! Меня не удивляла собственная трусливость, но раздражала. Ты делал вид, что берешь это в расчет, но так ни разу и не поверил. Даже когда прислонился к груди, отсчитывая бешеные удары сердца, что так громко, отчетливо слышались посреди поля боя. Кровь мелкими каплями стекала с твоего клинка — это страшно. Тук-тук, кап-кап. Как глупо. Ну почему я такой мерзко-трусливый? А ты ведь никогда не боялся. Та-ке-ши. Я бы, конечно, мог и соврать, говоря, что ничто уже не имеет значения. Наступило «ничто» и я сдался. Но это не то, что мне бы хотелось сказать. Дыхание Хаято сбито, глаза распахнуты в удивлении. У него почти вышло победить Такеши. Всего секунду назад появился маленький шанс на победу, но Такеши, как и всегда, легким движением кисти обезоружил его и опрокинул на землю. Хаято упирался лопатками в землю, чувствуя, как холодные камни неприятно впиваются в спину. Клинок Такеши был в неприятной близости от кадыка Урагана. Хаято неприязненно поморщился. — Ты убит, — просто произнес Ямамото, во взгляде не было привычного веселья. — Отвали, я тебе просто поддался. На самом деле, Хаято прекрасно знал, что поддавался здесь только Такеши. И еще он знал, что действительно «убит». Причем давно. Я не художник и даже никогда не хотел им быть. Мне одна радость: смотреть, да решать. О своих решениях я не имел привычки говорить, ты сам обо всем догадывался. Со временем, но догадывался. А я стоял, разглядывал свое неправильное отражение, на глади реки, и никогда не переставал злиться. Зеркала-насмешники, я их не люблю, они всегда лгут. Не может быть человек (с моими глазами) столь мерзким трусом. Меня утешали зеркала. Мне мерзко. Что там дальше зеркал и наших неправильных жизней — тоже никогда не открывалось мне. Может я слышал о чем-то таком, да только, когда мне разбираться в значениях сказок-загадок? Все равно мне все лгут. Художники не говорят правды. Они ничего не решают. Их даже нет. Ты — художник, Такеши. Твой клинок — самая лучшая кисть. Смирись и продолжай разрисовывать чужую плоть. Это почти красиво. Это «никак». Это красиво. На поле боя Такеши всегда смотрелся устрашающе. Любой враг сначала несколько раз думал, прежде чем решался напасть. Некоторые не решались. Хаято бы точно решился, но иногда и в этом начинал сомневаться. Иногда. Наедине с Гокудерой, Такеши был совсем иным. Ласково-покладистый, счастливый лишь от того, что Хаято позволял его губам касаться своих ключиц и запястий. Мечник был божественно, до тошноты красив. Весь светился (одному ему ведомым) счастьем. А все лишь из-за того, что Хаято позволял себя целовать. Позволял находиться рядом. Позволял ему одному. Даже Тсуна уходил на второй план. Это стоило дороже всего на свете. И Такеши откуда-то прекрасно знал об этой ценности. Хотя Хаято ни словом об этом не обмолвился. Когда они сражались плечом к плечу вообще все уходило куда-то на второй план. Иногда Хаято заигрывался и его ранили. Но это не имело никакого значения. Значимым было то, что Такеши всегда обходился меньшими «потерями». Это задевало Гокудеру. Задел и последний памятный раз, когда Хаято был настолько избит, что еле держался на ногах. Но он неизменно рвался в драку. А вот Такеши, как и всегда, с легкостью уложил его на обе лопатки, приставил клинок к горлу и одними губами прошептал: «Ты убит». Это означало, что если Гокудера не угомонится — Такеши не ограничится одними словами. Он вообще никогда и ничем себя не ограничивал. Хаято злился. Но слушал. Он не хотел быть «убитым». Только не от руки этого придурка. Смерть — это не страшно и даже не больно. Смерть — это простое «никак» и сплошное «ничто». Так мне видится. А что до чужих слез. Мы-то с тобой знаем, что их с легкость можно стереть с чужих лиц, стоит лишь приложить немного усилий. Когда Такеши падает на колени — нелепо прикрывая ладонью рану, из которой брызжет кровь — Гокудера замолкает. У него не находится слов. Мечник доигрался. Что вообще сейчас можно сказать? Все вокруг замолкает, не слышно шума продолжающейся битвы. Перевес на стороне врага, Вонгола несет серьезные потери. Серьезная потеря, в виде «Дождя». Это ерунда. Можно еще сражаться. Так видится Гокудере. Такеши находит в себе силы и дрожащей рукой приподнимает меч, целясь им в кадык Хаято. Гокудера едва заметно щурится, все еще отказываясь воспринять происходящее. Все кончено. Это видно по взгляду Такеши. — Ты убит, Хаято, — хрипло выдает мечник и не удержав равновесия падает на кафельную плитку, окрашивая ее в алый цвет. До смешного обидно, но я — не художник. Больше нет. Иначе бы стал рисовать тебя. На любых прохожих лицах. Ну, а так. Только ты, в итоге, убит, Такеши. И не смей делать вид, что поддался. Это было моей привилегией.