В гостях у дьявола

Ночь прошла на удивление неспокойно. Будто какая-то мистическая сила не давала странам спокойно уснуть. Франция долго ворочался, несмотря на тяжелую работу по уборке территории. Он вспоминал свои яркие годы, когда все его уважали и боялись. А потом все прервал Брагинский, тот самый, который сейчас мирно посапывал в их комнате. Тогда Франциск был великой империей, был здоров и полон сил, ни разу с тех пор он не чувствовал себя настолько хорошо. Совсем немного ему не хватило, чтобы положить конец их вечной вражде с Англией, но его Босс выбрал другой путь, оказавшийся почти смертельным для Бонфуа. Словно это было совсем недавно, он видел столпы огня, окружавшие его стеной. Тогда Франции казалось, что горит он, но когда он увидел посреди Кремля мертвенно бледную фигуру в горящем плаще, пришло понимание, что это страшная жертва России за победу. Брагинский едва держался на ногах, но он нахально улыбался незваному гостю и, обнажив шпагу, был готов принять удар. Но и у Бонфуа не было сил атаковать... Жар обжигал, становилось дурно, не хватало кислорода. Хотелось кричать и плакать одновременно, но великая империя не мог себе такого позволить. Франциск сжал зубы и удержал равновесие. А потом все, как в тумане. И когда он очнулся, больше не существовало великой империи, он превратился в обессиленное, разрушенное государство. Его мучили головные боли, а все тело ломило и жгло. Это был ад. И до сих пор он не нашел выхода из этого ада. Германию тоже мучили видения. И они были пострашнее огня и боли. Он видел себя полвека назад. Молодой Людвиг стоял и смеялся, глядя на тысячи трупов. Ему было весело от рек крови и ужаса солдат. Он сам был изранен, но легко переносил удары, ведь истинное блаженство в крови. Она пьянящая, как вино, и от безумия сносит голову. Кажется, что все напасти - ничто, по сравнению с жаждой, которую способно утолить только кровопролитие. Сейчас Германии страшно, но вот тогда было только смешно. Он был безумен. И весь мир вокруг него был безумен. Весь мир был его, его Рейхом. Ужасно, а тогда даже забавно. И это был еще не конец. Людвиг вскочил с кровати в холодном поту, сердце выскакивало из груди. Первым делом, он оглядел себя, боясь увидеть кровавые следы ран, синяки и опухоли, но их не было, и он спокойно выдохнул. Сердце уже не так колотилось, но появилось жжение в груди. Тогда Германия приподнял футболку и посмотрел на наследие той ненужной войны - шрам, по диагонали разделявший грудь немца. Шрам уже давно не беспокоил, и было нечто странное в том, что он заболел спустя столько лет. Крауц повернулся на бок, и страх отступил. А вот Чехия даже не пыталась заснуть, она была растеряна и напугана. Вчерашняя встреча с Альфредом не предвещала ничего хорошего изначально, но вот когда его смешные извинения в форме кривляний заметили Германия с Италией, ей стало совсем не по себе. Она переживала этот момент раз за разом, пытаясь успокоить себя, что все в порядке, но не получалось. Ей казалось, что эмоциональный Италия расскажет всем об их "взаимной любви". Америка... Катерина его откровенно ненавидела. От внешнего вида до убеждений и манер. Его растрепанные волосы, его потертая коричневая куртка - все было ужасно. Казалось, что он - самое далекое от идеала существо на планете, и с ним не сравнятся ни отвратительные ползучие гады, ни мошкара, высасывающая кровь. Он, подобно этой мошкаре, высасывал из человека весь позитив, оставляя только злость. Виновника злости Чехии тоже тревожили мысли. Он вспоминал "Пражскую весну", когда был еще нахальным идиотом, тем самым "героем", в роли которого он выступал. Он винил себя, что ему не хватило смелости вмешаться и спасти прекрасную девушку от Империи Зла, но прекрасно понимал, что вмешательства в его дела Брагинский не простил бы никогда. Но тогда Альфред еще не видел, что Чехия настолько прекрасна, вернее видел, но не обращал внимания, его мысли были заняты другими делами. Он прекрасно помнил, сколько зла совершил, пытаясь докопаться до истины. Он уничтожал страны одна за другой, и не внимал их страданиям, они были лишь живым мусором. Это было похуже кровавого безумия Германии, это была жажда смерти и собственного превосходства, которые шли рука об руку. А истина, как оказалось, не в вине, как любит утверждать одна половина человечества, и не в споре, как считает другая. Она пока недостижима для людей, поэтому все и придумывают красивые фразы про нее. А то, что они принимают за истину - обыкновенная правда, таких правд на любую тему наберется больше трех. А рассуждать и пытаться поймать свою синюю птицу в теории было не в стиле Альфреда. Его птица счастья была миражом, он гнался за ней, уничтожая все на своем пути, а потом оказывалось, что счастье совсем в другой стороне. Разочарование за разочарованием переживал Джонс. В темноте что-то зашевелилось и загрохотало. Америка успел перебрать в голове все возможные и невозможные варианты: от сквозняка до привидений и инопланетян. Но это оказался всего лишь Мэттью. Он свалился с постели, тихо, впрочем как и всегда, вскрикнув. - Мэтт! - позвал соседа по комнате Альфред, не ожидая, что тот и является "ночным кошмаром", призраком и инопланетянином. - Ал? - вставая, спросил Канада. У Америки чуть не случился сердечный приступ, когда существо в белом одеянии встало с пола, направилось в его сторону и заговорило голосом брата. - Мэтт!!! Помогите! - что есть силы завопил Джонс, пытаясь дотянуться до выключателя. И вдруг дверь распахнулась, хотя Америка прекрасно помнил, что запер ее на ключ, а на пороге возникла еще одна призрачная фигура с длинными растрепанными волосами, будто бы это не человек, а зомби. Фигура в белом тоже не теряла времени и подбиралась к кровати, что-то таинственно шепча. - Помогите! Кто-нибудь! - наконец, Альфред нащупал выключатель и облегченно щелкнул им. Увиденная картина его обескуражила. Призраком оказался Канада, запутавшийся в разбросанной около американской кровати одежде, а зомби - Китай, пришедший на помощь, вняв крикам Джонса. - Дурдом, - закатил глаза Яо и отправился досматривать сны, хлопнув дверью. Мэттью покосился на брата и выбрался наконец из тряпичных зарослей на полу. - Ал, тебе когда-нибудь снились кошмары? - напрямую спросил он. - А ты когда-нибудь влюблялся? - ответил вопросом на вопрос Америка, думая о чем-то своем. - Да, - опустив глаза, робко ответил Уильямс. - Как ты думаешь, если я подарю Кейт, - исковеркал имя Чехии на свой манер Альфред, - Техас, она меня полюбит? - Счастье не в землях и не в деньгах, - отвлекся от темы Мэттью. - Но тогда в чем? - недоумевал Джонс. - В человеческих отношениях. После расплывчатого объяснения Канады наступило молчание. Америка осторожно, будто в замедленной съемке, выключил свет, и помимо молчания комната погрузилась во тьму. До утра братья не произнесли ни слова.

***

Рассвет подкрался незаметно, и первые солнечные лучи ударили в глаза невыспавшемуся Китаю, которого тревожили малейшие шорохи, не говоря уже о ночных похождениях Америки. Ван потянулся, ранние подъемы не были для него в новинку, дома он часто просыпался с рассветом, ведь его жители не любили нежиться в постели, в отличие от европейцев. Китай слишком любил работать, чтобы спать до полудня. Он тихо выбрался из комнаты, пытаясь не потревожить Геракла, но когда Ван украдкой взглянул на его кровать, она пустовала. Китай не мог понять, когда, а главное зачем, мог выйти главный любитель поспать. Ответ появился, когда Яо обнаружил спящего друга на скамейке перед кухней. На его коленях свернулся пушистым серым комком Сократ, тихо посапывая вместе с хозяином. Ван умилился, глядя на эту картину, и решил оставить Грецию и его Сократа в покое, отправившись готовить завтрак, хоть время и было раннее. Вскоре с кухни ароматно пахло лапшой и не совсем вкусно печенкой, но для кулинара эти запахи были самыми сладкими на свете - запахами его культуры. Когда последние приготовления были закончены, он отправился будить соседей, но Геракл так мило спал, что его сон казался священным, а Сократ казался жрецом, оберегающим покой божества. Первыми жертвами Китая стали жители первого этажа, не успевшие выспаться из-за криков Альфреда. Швейцария нехотя, но все-таки открыл дверь, и получил в руки два чистых полотенца, найденных в кухонном шкафу. - Доброе утро, ару! Пора завтракать, ару! - радостно поприветствовал Ваша дежурный. - А сколько времени? - выполз из глубины комнаты недовольный Австрия, завернувшийся в плед. Его лицо без очков выглядело уродливо и вовсе не аристократично. - Уже половина шестого, ару. Столько времени ушло, ару, солнце уже в зените. Австрия отвернулся и совсем уж не аристократично выругался, а Швейцария промолчал на заявление, что солнце может быть в зените в шесть утра. Китай обошел остальные комнаты, но никто не улыбнулся ему, а Россия чуть не стукнул краном. Венгрия заявила ему, что он извращенец, и хлопнула дверью перед носом, отправляясь спать дальше. В итоге, на завтрак явились далеко не все, но Яо заявил, что нужно дождаться остальных, чем вызвал сильное негодование товарищей, которые пересилили себя, и они отправились тормошить спящих. Америку вытащили буквально в одеяле, он досматривал сны, упав носом в тарелку с лапшой. Венгрия недовольно мешала свое блюдо, жалея о том, что верной сковородки нет под рукой. А Франция, который изначально обрадовался наличию печенки, приняв ее за изысканный деликатес, возможно спросонья, увидев завтрак, ужаснулся и отодвинул от себя тарелку. Англия поступил умнее, он скормил печень Сократу, улегшемуся под столом, а макароны съел сам, подумав, что бывало и хуже. Италия не понимал, почему паста так странно выглядит, пахнет и настолько невкусна, но Германия забрал у него тарелку, отдав взамен свою булочку с творогом. Получилось, что для большинства стран завтрак представлял одну маленькую булочку, весьма невкусную и похоже несвежую, но она была лучше горячего творения Китая, а есть-то всем хотелось. По окончании трапезы Катерина обратилась к влюбленному американцу: - Ну что, как тебе местная кулинария? Альфред не ответил, он все время пожирал ее глазами, даже не притронувшись к материальной пище, важнее для него была духовная. Страны начали расходиться, боясь, что их заставят помогать в уборке, а всем хотелось только одного, и это желание их объединяло: спать. Сократ одобрял это желание и прикорнул на коленях Греции, вдоволь налакомившись печенкой, не показавшейся ему отвратительной, а даже вкусной. Геракл и сам быстро уснул под мурлыканье Сократа, а Ван в это время в одиночку убирался, и каждый раз проходя мимо, он улыбался, а когда с уборкой было покончено, решился сказать все, накипевшее в душе, а как известно, глубокие душевные переживания словами выплеснуть нельзя. И чувства Вана выразились в поцелуе, да-да, поцелуе. Греция приобнял чувствительного Китая, отвечая на поцелуй. Когда Ван отстранился, Геракл наконец открыл глаза и ужаснулся: - Но.. - его глаза округлились, а руки сжали Сократа до боли, кот отчаянно зашипел и выскользнул из цепких рук. - Прости, ару, - пробормотал Китай на ходу, скрываясь в доме. Греция опять остался в полном непонимании. Ясно было только одно: с Ваном надо серьезно поговорить. В остальном, во время до обеда ничего не произошло, поскольку страны дрыхли без задних ног. Только Франция угрюмо бродил по дому, гремя башмаками по лестнице. Казалось, он воплощение всех страхов: мешает спать, будто бы призрак лет, стуча своими вековыми ботинками по ступеням, где прошли его лучшие годы, не найдя другого убежища. Франциску действительно некуда было пойти, ему не меньше других хотелось выспаться, но возвращаться в комнату к России он не хотел совсем, поэтому оставалось только слоняться, вызывая неодобрение и злость товарищей по "мировому общежитию". Обед тоже прошел на удивление спокойно. Потревожил всех только Феличиано, весело и непринужденно сообщивший друзьям новость о том, что Америка и Чехия встречаются. Катерина поперхнулась паститсио* и закашлялась, а Альфред густо покраснел. - Мы... Я... - Чехия долго не могла подобрать слова. - Я его ненавижу! - развела она руками. - Это он Империя Зла, он изверг! - девушка говорила легко, как будто бы обсуждала с подружкой новое платье. На лицах стран выразилась вся гамма эмоций, ведь так говорить о сильнейшей стране не могли даже за глаза, а тут какая-то девчонка в лицо бросает ему оскорбления. Америка не мог терпеть такое унижение, но и ответить что-нибудь колкое в своем стиле любимой он не мог. Он стал красным, как помидор, и, покачав головой, выскочил из столовой. Катерина только усмехнулась ему вслед. Но ей стало не до смеха, когда он не спустился к ужину, а Канада сообщил, что в спальне его тоже нет. На собрании, спешно проведенном за ужином, было решено поиски не начинать до утра, ведь Альфред мог запросто отсиживаться в каком-то овраге, переживая выходку девушки, к которой неровно дышал. Япония оставался спокойным даже в состоянии общей паники, когда и враги, и друзья Америки за него переживали. Он вышел в сад медитировать, как и во все вечера до этого. Такое времяпрепровождение помогало ему успокоиться (хотя многие не понимали, как можно стать еще спокойнее, куда уж больше?) и собраться с мыслями, чтобы впоследствии принимать только взвешенные и обдуманные решения, а не импровизировать, как любил это делать тот же самый Альфред. Но опять, как и вчера, медитацию прервало появление девушки, которую Кику уже ждал. Хонда был уверен, что Лихтенштейн снова придет к той самой сакуре, где он сидел, но неведомая сила не позволяла ему найти другое место, где его никто не найдет. Прошлым вечером установилась духовная связь между Кику и Эрикой. - Я Вам не помешаю, господин Япония? - была предельно вежлива Вогель, впрочем как и всегда. - Нет, что Вы. Но сегодня я хотел прогуляться, - было видно, что он смущен и растерян, а Лихтенштейн, наоборот, приобретала уверенность. - Так даже лучше. Как замечательно, что у нас сходятся мысли! Эрика взяла Хонду за руку и повела по узкой тропинке, где двоим едва хватало места. Но не это было удивительно в тропе, а то, что она привела их к новенькому роялю. - Разрешите, я сыграю, - спросила Лихтенштейн из вежливости, но Кику уже был настроен на тихую проникновенную мелодию и кивнул головой. - Фантазия ре-минор**, Амадей Вольфганг Моцарт, - с умным видом продекламировала она. Ее пальцы умело забегали по клавишам, Эрика помнила мелодию наизусть, она звонко отзывалась в ушах при каждом нажатии. Рояль дрожал, он тоже был подвержен сильным чувствам, требующим немедленного выражения, но, на свою беду, он был всего лишь предметом мебели. Мелодия длилась вечно, обволакивая пространство и останавливая время, но всему приходит конец, даже неразрушимому и вечному. Доиграли последние ноты, и хлопнула крышка. Мир погрузился в забвение: перестали стрекотать сверчки, затих ветер, и даже голуби, летавшие вокруг фортепиано, уселись на землю в немом изумлении - воцарилась тишина. - Давайте пойдем, господин Япония, мне страшно, - нарушила спокойствие его виновница. - Мне страшно! - Успокойтесь, Вам ничего не угрожает, - заверил ее Кику. Но в опровержение его слов в лесу кто-то истошно завыл. Они спешно дошли до дома и на первых ступеньках лестницы расстались. На прощание Эрика крепко сжала его руку и, умиротворенно улыбнувшись, поднялась в спальню. А вот Хонде еще предстояли великие свершения. Он громким шепотом потревожил Бонфуа, свернувшегося калачиком, как кот, на диване. - Господин Франция! Вам надо выспаться, Вы перенесли две ужасные бессонные ночи, я за Вас беспокоюсь. - Не надо к России, - сонно пробормотал Франциск, возбуждаясь. Хонда не слушал спящего француза. Он довел, а скорее донес, Бонфуа до второго этажа и там сгрузил на свою кровать, накрыв мягким одеялом. И посмотрев на сделанное добро, Япония с чистой совестью отправился спать.