Ненужный

Маленький мальчик всегда улыбался, глотая со смехом слёзы. Он никогда никого не любил, Не любил так отчаянно, Так серьёзно, Маленький Мальчик Сехун. Он был глуп. Он говорил, что влюбился нечаянно, он говорил, что влюбился поздно, В мальчика без души. Он был груб. Мальчик с пустыми глазами был очень груб. Мальчик Сехун привык зарубцовывать раны размером с дыры. Он принимал бессловно и стрелы, он принимал как должное пули, Мальчик Сехун утонул. В себе. Навсегда. Он не сумел восполнить пробелы, бедняжку в бездонную тьму окунули. Тьму луханевских глаз. Вот беда – Мальчик с пустыми глазами ушёл не туда. Мальчик Лухан никогда не умел любить, улыбаться – тоже. Только Сехун умел это выносить, Только Сехун выбрасывал пачками яд, Мальчик Лухан чертовски много курил. Дымил в потолок. Только Сехун не мог отпустить, стоя под окнами в снегопад, Под окнами многоэтажки. Уйти не мог. Лухан слишком поздно понял, что был жесток. На этаже восьмом в открытые окна стучится ветер. Мальчик Сехун никого не любил, Не любил так отчаянно, Так серьёзно, Маленький мальчик Сехун. Он кричал. Там, за окном, Лухан снова курил, нелюбя мальчишку нечаянно, И бесслёзно, Мальчик Лухан. Он крикам Сехуна внимал. Мальчик Сехун бесконечно и громко звал. «И Почему же ты, Лу, от меня отказался?» Мальчик дымил сигарету и улыбался.

Губы Сехуна трогает непривычно гадкая ухмылка, тающая в солёном поцелуе. Лухан жадно цепляется пальцами за сехуновскую майку, кусает губу и не то стонет, не то всхлипывает. «Я скучал», - шепчет он, чуть отстраняясь от губ; Сехун слизывает кровь со свежей ранки и целует снова, так, что старший задыхается, глотая бесконечно долгую тоску, и хватается за Сехуна, будто тот – тень из старого сна, готовая растаять под лухановскими холодными ладонями. «Я искал тебя», - хрипит старший, и Сехун сцеловывает с его щёк непрекращающийся океан, запутываясь ладонями в волосах и прижимаясь так, что совсем неясно, чьё сердце настолько бешено бьётся – его ли? «И я думал…» – сквозь приглушённый стон, «Что…» – Сехун проникает ладонью под джинсы старшего, «Сойду с ума» – до боли прикусывая губу. Вместе с джинсами в сторону летит пачка табачного дерьма; Лухан, впиваясь пальцами в простынь, невольно вспоминает, как младший раз за разом выбрасывал сигареты из его карманов и говорил прекращать дымить этот яд. От Сехуна не несёт перегаром, но такая привычная горечь на языке, вероятно, заставит пожалеть, что вряд ли кто-то теперь будет находить свои дорогущие сигареты в мусорке и получать регулярные выговоры. Сехун не терпит приторной нежности, и в этой крадущейся истерике старшего – сплошное сожаление о том, во что его мальчик превратился. Он заставляет Лухана кричать, подаваться вперёд, несмотря на боль, и шептать своё имя сквозь всхлипы. Лухан снова с жадностью тянется за поцелуем, податливо следует за каждым толчком младшего и глухо просит большего. Между ними двумя, наверное, огромная пропасть чужих прикосновений; Сехун чувствует, что опоздал ещё тогда, два года назад, и он не первый дарит своему Лу такие крышесносящие ощущения. Лухан прижимает Сехуна к себе, и его тело кажется таким чужим в объятиях рук, будто крадёшь своё у кого-то. Вечер длится от застывшего на пороге Сехуна с неловкой улыбкой и «давно не виделись» до Сехуна, который безумно трахает Лухана и ищет в нём свою опустевшую мечту. Он вдалбливает старшего в кровать, и тот уверенно стонет о своей чертовой любви, а Сехуну хочется кричать – где же она была годы назад? Лухан кончает, дыша обрывисто и громко, и прикрывает веки; Сехун следует за старшим и приземляется на подушку, стирая капельки пота тыльной стороной ладони. Становится невообразимо легко. В слабой тишине раздаются тяжёлые вдохи и выдохи; Сехун отчего-то чувствует, как старший едва улыбается уголками губ. Не стоит оборачиваться и искать в лживом стеклянном взгляде лучики счастья, иначе – вдруг – это не фальшь. Кому-то придётся очень сильно пожалеть. «Тогда, два года назад», - и где же тот лёд в голосе, милый, фарфоровый Лу? – «Я не думал, что научусь любить». Младший тянется за пачкой сигарет и, попутно выудив зажигалку из кармана лухановских джинс, падает обратно на кровать. Глубоко затягивается, заполняя лёгкие никотином, дымит в потолок, и больше не хочется по-глупому верить в то, что сотканный из стали паренёк говорит правду. А Лухан уверен – Сехун испытывает отвращение и прячет его за чуть дрожащими ладонями. «Знаешь», - голос Сехуна спустя годы стал холодным и низким. Дым заполняет комнату тяжёлым туманом. «Теперь эта жалкая безответная любовь – твоя». Два года назад «Послушай», - Сехун перекрикивает ветер, стоя под окнами многоэтажки. В открытое на восьмом этаже окно бьётся с ветром снег и едва слышный голос парня. С белоснежной небесной глади ливнем опускается снегопад; где-то там, наверху, должен быть Лухан, готовый снова и снова повторять Сехуну, что он ненужный, смотря своими стеклянными глазами. «Лухан! Почему ты отказываешься от меня?». Почему ты отказываешься от меня? Где-то там, за открытым окном на восьмом этаже, дым тяжким туманом заполняет комнату.