Билет на балет

      Неделю назад блекло-серые улицы Лондона, извечно подернутые туманом и от того кажущиеся еще более монотонными, запестрели яркими афишами. Они были повсюду: на стенах старинных кирпичных домов, на витринах магазинов с резными арками, под ногами прохожих, отклеенные резким порывом наполненного холодной влагой ветра.       Сегодня на Трафальгарской площади царил оживленный шум. Для Лондона, жизнь которого изо дня в день протекала в особом ритме чинной нерасторопности, это было довольно редкое явление. Внимание собравшихся людей, в чьих руках демонстративно поблескивали глянцем билеты, сосредоточилось на открытой сцене, ведь с минуты на минуту там должно было начаться представление приезжих актеров. Лишь немногие, завидев в толпе знакомых, осторожно пробирались к ним, чтобы обменяться приветствиями да завязать светскую беседу.       Но вот со сцены послышались звуки вступительной мелодии: робкое, пробное перебирание клавиш, постепенно перерастающее в сложную композицию, что не могла не очаровать своей многогранной виртуозностью. Вплетение тончайших звуков флейты заставило невольно затаить дыхание и почувствовать, как что-то там, внутри, отдается гулким эхом в унисон прекрасной мелодии. Волнующе-мягкие переливы виолончели, слышимые на втором плане, гармонично дополняли картину. Однако вскоре эти инструменты почти затихли, уступая место самому сложному, самому проникновенному — скрипке. Только она была способна подражать человеческому голосу и даже превзойти его, возрождая из пепла чувства, раскрывая всю значимость несказанных слов. Скрипка восхищала, скрипка завораживала.       На особо высокой ноте зал замер в живом молчании.       Занавес поднялся.

***

      В фургончике было светло, и это придавало ощущение простора. Лучи, легко просачивающиеся сквозь тонкие льняные занавески, отражались в настенном зеркале, россыпью солнечных зайчиков прыгая по всему предоставленному пространству. В танцующих бликах, что переливались целым спектром, можно было увидеть мельчайшие пылинки.       Молодой актер, минутой ранее лежавший на кровати со свободно раскинутыми руками, неспешно подошел к зеркалу. Он критично оглядел себя с головы до ног и, заправив за ухо сбившуюся исчерна-лазоревую прядку, посмотрел в глаза своему отражению. Обрамленные пушистыми и длинными, кукольной красоты ресницами, они сверкали, подобно ультрамаринам. Живой их блеск делал прелестное лицо юноши невероятно выразительным. Гладкая, как фарфор, кожа сияла аристократической белизной, и очаровательный румянец на бархатистых щеках смягчал ее. На полных нежно-розовых губах блуждала едва заметная улыбка, аккуратные темные брови же были умиротворенно разглажены.       Актер одернул накрахмаленный воротничок, поправил широкий шейный бант персикового цвета и, достав из косметички брошь в виде кремовой розочки, осторожно приколол ее к щедро украшенной воланами блузе. Затем выудил из-под кровати балетные туфли, надел и быстро обвязал ленточки вокруг тонких щиколоток. Белизной своей пуанты сливались с трико, что, плотно обтягивая, подчеркивало каждый изгиб стройных ног.       Парень отошел на шажок от зеркала, встал на полупальцы и вновь посмотрел на свое отражение, с явным удовольствием отмечая прибавку в росте, пусть и ненастоящую. Будучи миниатюрным и хрупким, он выглядел гораздо младше своих шестнадцати, чего порой смущался. Впрочем, не было в его внешности приторно-мерзкой, андрогинной [1] сладости, которая могла бы испортить очарование его миловидности.       Юноша удовлетворенно кивнул, найдя свой образ завершенным. Он развернулся к двери, причем как раз вовремя: в фургончик, тряхнув копной золотистых волос, вбежала девушка из его труппы. Парня окутал шлейф ароматов гардении и фрезии с пряными сандаловыми нотками, играющими на фоне свежести серебряного клена. Элизабет обладала, стоит отметить, прекрасным вкусом.       — Скоро твой выход, Сиэль! — бросила она и, достав из своей сумочки помаду, торопливо мазнула ею по губам. После сменила пуанты с успевшими размягчиться носками на новые. Парень протянул ей темную шифоновую накидку, нужную для следующего выступления, которую девушка небрежно накинула на плечи. Сквозь полупрозрачную ткань поблескивал вышитый пайетками лиф.       — Ну что, идем?       Сиэль медленно кивнул, неожиданно хмурясь. Взгляд его зацепился за живую розу, одиноко лежащую на трюмо. И как он мог забыть?..       Юноша взял цветок в руку, оборачиваясь к Элизабет:       — Помоги прикрепить, пожалуйста.

***

      Сиэль занял начальную позицию, низко опустив голову и плавно изогнув руки. На долю секунды ему показалось, что пышная белая роза, скрывающая правый глаз, чуть-чуть сместилась вниз. Но нет, тонкие гибкие стебли надежной проволокой опутывали пряди с красивым пепельным отливом. Действительно, лишь показалось.       Сердце, дотоле взволнованно затихшее, напомнило о себе в тот миг, когда зазвенели, не спеша растворяться в пропитанном восторженным ожиданием воздухе, первые ноты симфонии. Сиэль глубоко вдохнул, поднимая голову и делая легкий шаг навстречу залу. Окруженный актерами, одежды которых собрали в себе все возможные оттенки ночи, он притягивал внимание искрящимся шелком тканей, что, облегая изящную фигурку, контрастировали светлыми тонами на фоне танцующей тьмы.       Сиэль встал на пуанты, и губы его на мгновение дрогнули, изломав улыбку немым выражением боли: повреждения, едва ли успевающие заживать после тренировок, коим не было конца, отозвались саднящим ощущением в пальцах. Однако юноша не обратил на это внимания, считая слишком расточительным потратить хоть долю секунды на низменное чувство собственного дискомфорта, когда даже незначительная крупица времени, что в кабриоле [2] или жете [3] длится маленькую вечность, может быть наполнена небывалым удовольствием, получаемым лишь в танце.       Сиэлю нравилось ощущение полета в прыжках, ради которого стоило не раз упасть и, превозмогая себя, подняться; нравилась неизменная легкость движений, выработанная постоянным трудом; нравились, наконец, оглушающие аплодисменты, полные восхищения взгляды и цветы, даримые — он знал точно — от самого сердца.       И сейчас, порхая по сцене, вырисовывая сложнейшие балетные фигуры, демонстрируя едва ли мыслимую грациозную гибкость, он являл собой воплощение неземного изящества и прекрасной любви. Любви к искусству, которую невозможно ничем опорочить. Гордясь и наслаждаясь этим чувством, что навечно поселилось в сердце, то трепетно замирающем, то отчаянно бьющемся в такт музыке, Сиэль отдавался ему без остатка. Оно же дарило второе дыхание, необходимое во время аллегро [4].       Комбинация коротких прыжков выполнялась с профессиональной быстротой, и невозможно было определить, когда жете перетекало в па-де ша [5], а то, в свою очередь, превращалось в соубресаут [6]. Прочертив движениями диагональ и оказавшись в дальнем углу сцены, Сиэль на мгновение затерялся среди развевающихся шифоновых накидок, которые по сравнению с его костюмом казались темнее черного, и подал руку Элизабет, выхватывая ее из круга черных теней. «Такой светлой девушке совершенно не к лицу роль Тьмы», — в который раз поймал он себя на этой мысли, переводя взгляд с золотистых локонов на искрящиеся свежей весенней зеленью глаза. А она лучезарно улыбалась, проникновенно всматриваясь в его лицо, словно говоря, что улыбка эта предназначена лишь ему.       Подтанцовка отступила к самому краю сцены, замерев; только серебрились на солнце пайетки да колыхались на ветру легкие ткани. Внимание зрителей теперь безоговорочно принадлежало экстравагантной в своих контрастах паре, что с плавной изящностью закружила в центре, продолжая повествование танца. Сюжет был банален до невозможного, но неизменно пленял волнительным очарованием. Двое — парень, олицетворяющий Свет, и девушка, воплотившаяся во Тьму — рассказывали о Любви. Главным их различием, о котором знали лишь они сами, было то, что она жила этой ролью, а он — вживался. Однако талант не подводил: никто не заметил отчужденного холода в синих глазах и сквозящего в движениях чувства легкой апатии.       Сиэль осторожно скользнул ладонями по талии девушки, придерживая для выполнения очередной фигуры, а ее щеки отчего-то порозовели ярче обычного. Мыслями она была далеко от выступления, хотя проблемы в этом не видела, ведь каждое па [7], каждый батман [8] и взмах руки были отработаны до автоматизма. Мышечная память не раз выручала.       Проблема была в другом. Элизабет любила. Отчаянно и самозабвенно, безответно и глупо. И сюжет танца находила глупым. Слишком алогичным, слишком красивым, слишком… правдоподобным. А потом он растворялся в своей иллюзорности, когда актеры делали финальный реверанс.       Но это потом. Сейчас же она позволила себе обмануться. Потому что его руки галантно обнимают, а лицо находится в опасной близости от ее собственного. Всего на несколько мгновений…       И вот Сиэль отстраняется. Прохладные ладони соскальзывают с талии девушки, а сам он встает в пятую позицию [9], готовясь к финальной части танца.       Фуэте [10] всегда было для него самым трудным движением. Ради того, чтобы научиться этой виртуознейшей фигуре, он нередко оставался дольше положенного на и без того длительных изматывающих тренировках. Старался больше любого другого артиста их труппы и несколько раз получал травмы. Выздоравливал — и принимался тренироваться с удвоенной силой. В итоге добился значительного результата: теперь фуэте в его исполнении считается одним из лучших среди всего состава.       Закружившись на пуантах и проделывая rond de jambe en lʼair [11] при каждом повороте, он на миг закрыл глаза, отдаваясь ощущению свежего ветра вокруг себя. А открыв, не понял, что произошло. Свет солнца вдруг показался непозволительно ярким, обзор — чересчур широким. Но роза, сверкнувшая белизной лепестков где-то под ногами, все объяснила.       Сиэль глубоко вдохнул, усилием воли не давая улыбке, что от неприятного волнения грозила превратиться в дежурно-пластиковую, сойти с лица. Выполнив все тридцать два фуэте, он отбежал назад и мельком глянул в сторону зрительного зала.       Тут же пожалел.       Сердце отчего-то сжалось, пропуская удар.       Из глубины зала на него пристально смотрели гранатовые глаза. На мгновенье они сделались ярче, словно полыхнули рубинно-алым пламенем. Люди не могут так смотреть.       Сиэль растерянно моргнул. Глянул снова.       Карие. На него так же пристально смотрели самые обычные карие глаза.       …Показалось?       От тревожных мыслей Сиэля отвлекло прикосновение чужой ладони и финальные аккорды симфонии, прозвучавшие слишком уж громко. По его мнению.       Он поспешно перехватил руку Элизабет, бережно обнимая ее и вставая в конечную позицию. Замер.       Замерли другие артисты. Замерли зрители.       А спустя несколько долгих мгновений — оглушающие аплодисменты, полные восхищения взгляды и цветы. Прелестные белые лилии, которые с детской радостью принял Сиэль, были подарены обладателем необычных карих глаз.       — Позвольте полюбопытствовать: зачем Вы скрывали правый глаз розой? — с вежливым спокойствием, сквозь которое все же просачивались нотки неподдельного интереса, спросил он. Губы его расплылись в лукавой улыбке.       Сиэль сдержанно улыбнулся в ответ:       — Мои глаза слишком холодны, они не подходят для сценического образа.       — Они прекрасны.       Юный актер резко вскинул голову, с отчаянной смелостью посмотрев прямо в глаза собеседнику. Теперь в них плясали неестественные малиновые отблески.       Мгновение спустя он услышал шепот, теплым дыханием обласкавший лицо:       — И, знаете, мне кажется, мы с Вами уже были знакомы… в прошлой жизни…