Я слышу

Всякий раз, подходя к этой двери, Леорио останавливался перед тем, как достать ключ. Это стало своеобразным ритуалом. Несколько раз, ощущая в руке холод металла, повторить про себя: «С ним всё в порядке. С ним ничего не случилось. Он жив. Он ждёт меня», — и вставить в узкую замочную скважину чёртов ключ. Вот же проблема — закрывать или нет проклятущую дверь. Не закроешь — мало ли кто может зайти; закроешь — а вдруг начнётся пожар и Курапика не сможет выбраться наружу? Хотя, будь дверь хоть тысячу раз открыта нараспашку, без посторонней помощи ему точно не выбраться, а реши кто свести с ним счёты — преграда в виде металлической двойной двери его не остановит. А самая главная беда, сказал сам себе Леорио, открывая вторую дверь, в том, что у Курапики нет больше врагов. Кроме него самого. Прихожая встретила его спёртым воздухом и кисловатым затхлым запахом. Так обычно пахнет в домах стариков, словно из испорченного холодильника. А Курапике вот-вот должно исполниться двадцать, напомнил себе Леорио, разуваясь и ставя ботинки на подставку для обуви. — Доброе утро. Или, вернее, уже день. Как спалось? Снова не вставал с постели, засоня? Рывком Леорио распахнул шторы, пуская в тёмную спальню солнечные лучи, и наклонился над кроватью. Курапика поморщился, когда дневной свет хлынул в комнату, но так и не открыл глаз. — Подъём! — Леорио откинул одеяло, потрепал за плечо. — Вставай, полчетвёртого уже. Или мне тебя на руки взять? Курапика лишь выдохнул что-то еле слышное и свернулся клубком — как ребёнок, которому стало холодно. Леорио потянул его за безвольную руку, заставляя приподняться, сесть на постели, потормошил. — Вставай, говорю. Пока меня не было, небось, и не мылся все три дня. Сейчас, ванну наберу, будем купаться, потом обед приготовлю. Он даже ноги переставлял еле-еле, словно вне постели терял последние остатки сил, и до ванной комнаты его приходилось чуть ли не силком тащить. Но послушно поднимал руки, когда с него снимали майку, и переступал ногами, освобождаясь от нижнего белья. Поначалу Леорио стеснялся, раздевая его, но со временем привык; теперь Курапика ничем не отличался от пациентов, за которыми приходилось ухаживать на врачебной практике. Ничем, если не вспоминать, каким он был раньше. — Вот так, садись. Осторожно, не поскользнись! Так, хорошо. Вода не слишком горячая? Будем мыть голову? Господи, кого я спрашиваю… Курапика обычно не отвечал, но протягивал руку, когда Леорио тёр его мочалкой, и покорно зажмуривался, когда ему мыли голову едким шампунем. Мокрые, его волосы доставали уже до середины лопаток, но стричь их самостоятельно Леорио не решался, а звать кого-то на дом было рискованно. У Курапики нет больше врагов, и всё же никто посторонний не должен знать, где он находится и в каком состоянии. — Посиди пока тут, я еду разогрею. Я быстро. Посреди кухни на полу валялась бумажная обёртка от батона, который он приносил в прошлый раз, на столе — нож, весь в засохших остатках паштета. Леорио лишь порадовался этому: хоть что-то поел сам за эти три дня, уже хорошо. Надо не забыть оставить у его постели перед уходом бутылку с водой и чашку с яблоками и печеньем, так точно голодным не останется. Он уже накрыл на стол и закончил разогревать обед, когда в дверь позвонили. Лишь двое человек, кроме Леорио, знали об этой квартире, и о своём приходе они предупреждали заранее, но на мгновение стало жутко. — Это мы, Леорио, — чуть хрипловатый голосок Гона из-за двери успокоил его. — С ним всё по-прежнему? — встревоженно спросил Гон, усаживаясь за стол на кухне. Леорио кивнул. — Обедать будете?.. Поели уже? Ничего страшного, попьёте чай. Ему это важно — чтобы мы собрались все вместе. — Ему уже ничего не важно, — буркнул Киллуа. — Мне кажется, он вообще не понимает, что происходит вокруг. — Не говори так! — возмутился Гон. — Он просто… Он ещё станет таким, как раньше. — Да конечно, — фыркнул Киллуа. — Его надо показать врачам. — Как ты можешь так говорить?! — Но вы же можете спокойно смотреть, как друг превращается в овощ! Леорио, ты врач, неужели не видишь, что ему нужна помощь? Гон набычился и скрестил руки на груди. Наверняка это не первый их спор, просто сейчас Киллуа наконец-то высказал всё, что его мучило, прямо по адресу. — И что я скажу врачу, Киллуа? — устало спросил Леорио. — Как я буду описывать ему суть проблемы? Курапика всю жизнь мечтал отомстить Паукам, уничтожившим его род, убил всех по очереди, каждый раз понемногу убивая и себя, и теперь считает, что ему больше незачем жить? Киллуа, разом растеряв весь боевой пыл, пробормотал беспомощно: — Ну, у тебя же есть знакомые… Надёжные, которым можно доверять… — Нет у меня таких знакомых, — отрезал Леорио. — У меня был уже друг, которого я не смог спасти, хватит надеяться на других. Киллуа… Ему никто не поможет, кроме нас. Ты смог достать… это? Киллуа кивнул и похлопал себя по рюкзаку. — Отлично!.. Чёрт, у него уже вода остыла, наверное… Курапика, вымытый и переодетый, со свисающими на лицо мокрыми волосами, сидел за столом и смотрел сквозь Гона с Киллуа, словно не видя их. Он не оживился даже при виде раскрытого рюкзака. — Курапика… — Леорио поставил перед ним сосуд, где в прозрачном растворе плавало глазное яблоко с ослепительно-алой радужкой, осторожно положил его руки по обе стороны. — Вот, смотри, Киллуа достал это для тебя. Ещё один глаз Курута, видишь? Один из тех, которые ты поклялся вернуть. Курапика смотрел прямо перед собой, словно не слыша его, но руки его дрогнули. — Мы узнали ещё про одного владельца Алых глаз. Он живёт здесь, в Йоркшине. Я пытался договориться с ним о продаже, но он и слышать не хочет. Курапика… Курапика сидел молча, неподвижно, и пальцы осторожно трогали тонкое стекло колбы. — Мы можем просто украсть их. В конце концов, это… принадлежит только тебе. — Курапика, — Гон подался вперёд, крепко ухватил его за локоть, сжал руку. — Давай сделаем это вместе. Пауков больше нет, но ты ведь обещал своим, что вернёшь им все Алые глаза. Мы всегда поможем тебе, но без тебя у нас ничего не получится. Вставай, у тебя ещё остались здесь дела. У тебя ещё есть цель, ты слышишь?.. Он осёкся, потому что из тусклых голубых глаз по щекам прокатились две слезы, оставляя за собой блестящие дорожки. — Я слышу, — прошептал Курапика.