Мятая бумага, пролитые чернила

С тех пор, как Макалауре вошел в свою комнату и подпер дверь под ручку своим стулом, прежде чем рухнуть на пол и расплакаться, прошла всего пара минут. Он позволял своему горю выплескиваться наружу в судорожных рыданиях, воскрешая в памяти все детали сегодняшнего урока: дрожь собственных рук в то время, когда Макалауре играл отрывок мелодии, написанный им по заданию наставника. Он был так горд творением; это был наиболее длинный и самый лучший отрывок из всех, написанных им самостоятельно. По крайней мере, именно так он думал вчера ... Макалауре вспомнил, как позволил последним нотам угаснуть, перейдя в тишину, и замер, ожидая вердикта преподавателя. От волнения его сердце билось как пойманный мотылек. – Чарующе, – произнес тот. – Мило. Технически безупречно. Но, Канафинве, это же скучно. Твой композиции не хватает нюансов и полутонов, чего-то, что привлекает внимание, чем можно заинтересоваться. Куда исчезла буря страстей? От этого воспоминания он вздрогнул и зарыдал еще сильнее. Схватив пачку со стола стопку писчей бумаги и ручку, Макалауре напел про себя несколько нот и записал их, прежде чем они смогли выветриться из памяти. «Я покажу ему страсть, – ожесточенно подумал он, практически разрывая бумагу кончиком пера из-за собственной поспешности. – Я им всем покажу». Он посмотрел на записанную мелодию и пропел ее про себя, глотая слезы. «Это ужасно», – резюмировал голос в его голове. С возгласом, полным гнева и разочарования, его смял лист бумаги в руке и швырнул его в стену. Затем Макалауре попробовал еще раз, с аналогичным результатом. И еще раз. Вскоре мятая бумага уже окружала небольшой окружностью. Кано бесцельно перебирал струны арфы, всплеск энергии схлынул так же внезапно, как и возник, и он сразу же ощутил навалившуюся усталость. Он мало спал прошлой ночью, а теперь его, к тому же, догнала и тяжесть утреннего потрясения. Макалауре свернулся в тугой клубок прямо на полу, и вскоре заснул. Его разбудил настойчивый стук в дверь. Кано стряхнул с себя сон, по старой привычке пытаясь оценить, на какой высоте от пола руки стучавшего и угадать, кто же пожаловал. – Уходи, Нельо! – наконец крикнул он. – Я не хочу с тобой разговаривать! Ответом была тишина, а затем – тихий смех. – Угадай еще раз, Кано, – произнес из-за двери голос отца. – Ты не мог бы открыть дверь? Нельо сказал, что ты уже несколько часов сидишь, запершись в своей комнате. Макалауре не очень охотно поднялся на ноги, и, убрав стул от ручки, приоткрыл дверь, с внезапным стыдом выглянул в коридор и увидел там Феанаро, который оценивающе смотрел на него сверху вниз. – Я ... Я извиняюсь, – неловко сказал Макалауре, в то время, как его отец вошел в комнату, закрыл дверь за собой дверь и присел на кровать, жестом предложив сыну устроится рядом с ним. Феанаро окинул комнату взглядом, заметив небрежно брошенные в углу сумку и плащ Макалауре, арфу, которая все еще стояла посреди комнаты, измятую бумагу на полу, и чернила, которые, как понял Макалауре, он должно быть, случайно разлил, когда спал. Его сердце упало. Он опасливо посмотрел на отца, гадая, стоит ли ждать упреков. – Ты не хочешь сказать мне о том, что случилось? – наконец спросил Феанаро. Его голос звучал удивительно мягко, без раздражения. Макалауре удивленно моргнул. – Ничего не случилось. Со мной все отлично. Феанаро вздохнул и еще раз оглядел комнату, демонстративно подняв бровь. – Правда? Макалауре закусил губу. – Я бесполезен! – наконец выдохнул он, не зная, куда деть глаза от стыда. – Атар, у меня нет твоего таланта ... Я предполагал, что, по крайней мере в музыке у меня выйдет добиться успеха. Но вдохновение ускользает, и как следствие я не создал ничего... все, что я пробую делать, выходит не так! Лицо Феанаро потемнело. – Кто тебе это сказал? Еще мгновение Макалауре колебался, но потом обнаружил, что уже рассказывает о том, что случилось на сегодняшнем уроке, и со стыдом понял, что при одном лишь воспоминании о произошедшем на глазах у него вновь закипают слезы. Когда он закончил рассказ, отец не ответил сразу. Он молча заключил Макалауре в объятия, поддерживая и успокаивая, пока сын рыдал, уткнувшись в его рабочую тунику. Макалауре чувствовал исходящий от Феанаро запах нагретого металла, позволяя испытываемой сейчас близости успокоить свои чувства. Внезапно он устыдился своей эмоциональной вспышки, она показалась ему жалкой и… детской. Макалауре высвободился из объятий и вытер лицо ладонями, восстанавливая самоконтроль. – Я сожалею, Атар, – пробормотал он. – Я буду ... в будущем я буду прикладывать больше усилий. Он поднял взгляд и увидел, что отец пристально смотрит на него своими горящими серебристо-серыми глазами. И Макалауре увидел боль в этом взгляде. «Он разочаровался во мне ...?» – Канафинве, – сказал Феанаро, его голос был тихим и даже опасным. – Послушай меня внимательно. Никогда никому не позволяй внушить тебе, что ты бесполезен, или лишен таланта, или в хоть чем-то хуже меня, или твоей матери, или любого другого из художников или творцов нолдор. Я не хочу об этом слышать, и я хочу, чтобы ты даже об этом раздумывал, понимаешь? – Я ...– слова Макалауре застряли у него в горле. – Ради Эру, тебе всего девятнадцать! – воскликнул Феанаро. – Готов поспорить, что твой наставник в таком возрасте был намного хуже, чем ты. Для того чтобы вынести такое суждение, мне даже не нужно быть музыкантом, достаточно просто услышать, как ты играешь, и то, как поешь. – Но ... – Ты думаешь, будто бы вдохновение просто берет и приходит, когда тебе это нужно? Если ты до сих пор в это веришь, то пусть это будет тебе первым уроком. Тебе придется прожить еще долгие годы до того момента, когда ты создашь свои лучшие работы, но ведь ты должен с чего-то начать, – его отец печально улыбнулся. – Я бы даже не стал приглашать к тебе наставника и учил бы тебя сам, если бы не тот факт, что ты далеко превзошел меня в музыке еще в десятилетнем возрасте. – Значит... значит, ты не ... сердишься ...? – он указал на свою комнату. – То, что я вижу здесь, – сказал Феанаро, в глазах у которого внезапно вспыхнуло веселье, – это творец за работой. Мое сердце подсказывает мне, что в твоей жизни будет немало измятой бумаги, разлитых чернил и забаррикадированных дверей, Кано. Так что просто убедись, что закрывая двери, ты не построишь неодолимой преграды для тех, кто тебя любит, и что из пролитой краски и мятой бумаги все же родится нечто, чем ты потом сможешь гордиться. Макалауре не ответил, и Феанаро продолжил: – Когда я был в твоем возрасте, Кано, я очень часто расходился во взглядах с наставниками. Это теперь они называют меня величайшим из нолдор, – в этом месте он фыркнул. – Но сейчас их признание уже не так важно, как в тот момент, когда меня и лучшую из созданных мною работ все еще разделяли долгие годы. А ты, сынок, еще слишком молод. С течением времени ты изменишься, узнаешь больше о мире, а затем в один прекрасный день, возможно, когда ты меньше всего будешь этого ожидать, твоя музыка заставит весь мир двигаться в ее ритме. Она побудит тех, кто ее услышит, падать к твоим ногам, заливаясь слезами, а звук твоего голоса станет способен пробуждать от спячки или же наоборот успокаивать целые народы. Уж поверь в этом моему опыту. Макалауре неуверенно засмеялся. – Я никогда не стану, таким, как ты, – сказал он, будучи уверен в том, отец сейчас шутит. – Нет. Нет, ты не станешь, – согласился Феанаро, и в том, как он это сказал, не было признаков юмора. – И я не желал бы увидеть тебя своим отражением. Стань кем-то другим, Кано. Удиви меня. Превзойди. – Атар...– сердце Макалауре упало, потому что он знал, что подобное невозможно. - Что? – Нет, ничего. Испытывая неловкость, он принялся рассматривать свои ноги. Феанаро окинул его долгим взглядом, но затем, казалось, смягчился. – Ну, ладно. Раз так… Кано, позволишь ли ты попросить тебя кое о чем? Макалауре моргнул. – Да. Да, разумеется! – Могу ли я услышать тот самый отрывок, который ты написал?