Body Language (Язык тела)

Они стали мастерами общения без слов. Иногда в разгаре битвы Гаррус реагирует даже раньше, чем Шепард делает знак рукой, потому что он слишком знаком с линиями ее тела и языком, на котором они говорят. Когда ее рука только начинает движение, он уже знает, что она хочет направить его влево, знает, что она хочет, чтобы он следил за ее флангом, пока она движется вперед, и он уже на месте, когда она завершает жест. И иногда, когда они сидят рядом в Кодиаке, возвращающемся на Нормандию после одной из мелких миссий, ее губы движутся в обычном перечислении статистики, планов, опросов и прогнозов на будущее, но ее глаза встречаются с его, спрашивая после? И он отвечает в тон какой-то подколкой о том, что Веге не стоит вслепую переть через поле боя, если не хочет получить оглушающий выстрел в спину, но его плечо соприкасается с ее, и она улыбается. Он знает, что они на самом деле никого не обманывают. И, хотя он был серьезен перед Омегой-4, когда настаивал на осторожности, когда не хотел беспокоить команду, увидев, как планета за планетой погибает от Жнецов, он перераспределил приоритеты. Никто не мог гарантировать им время, и он возьмет то малое, что ему дается. После Менае он чаще спал в каюте Шепард, иногда в обнимку с ней, иногда один, всегда с этой странной, тревожной уверенностью, что на ее корабле, в ее комнате, окруженный ее вещами, он чувствует себя как дома больше, чем где-либо еще. И все равно они, насколько могут, проявляют благоразумие, так что, когда Кодиак стыкуется, он и Шепард стоят бок о бок в оружейной, ничего не говоря, проверяя снаряжение на износ, на изъяны, которые могут излиться в фатальную ошибку в следующем бою. Спусковой механизм ее Паладина ведет себя не так, как должен, так что она задерживается у оружейной станции, ее пальцы прощупывают пистолет, ища источник проблемы. Когда он убеждается, что его винтовки в идеальном состоянии, он произносит: "Шепард". Он не придает слову вопросительную интонацию, но это вопрос, и она без колебаний кивает. Кивка достаточно. Как и с линиями ее тела, он сведущ в языке ее улыбок и кивков, и этот говорит да, еще в силе, скоро поднимусь. Он не направляется в батарею; ее взгляд в Кодиаке был приглашением, кивок в оружейной - подтверждением, и он никогда не отвергает эти приглашения, потому что у них, между ее обязанностями и его, остается не так много времени вместе. И они урывают моменты, когда могут. Как сейчас. Радуясь, что лифт пуст, он нажимает на кнопку ее каюты. Он уже счистил грязь с брони и полирует самую глубокую из новых царапин от пуль, когда заходит Шепард и на ходу тянется к застежкам собственной брони. Без слов, она наклоняется и целует его в мандибулу. Но прежде чем он успевает потянуться к ней, она снова отходит, снимая с себя броню с привычной легкостью. Она проверяет каждую деталь, никогда не торопясь. Спешка убивает на поле боя; они оба знают это, они оба видели ущерб, который она может нанести. Некоторые вещи не терпят суеты, и забота о снаряжении для солдата на первом месте в этом списке. У него была достаточная фора, так что он заканчивает со своей броней намного раньше, и расслабленно сидит на диване, закинув одну ногу на колено, наблюдая за ней. Она бросает ему усмешку, кокетливо опустив взгляд под бахромой темных ресниц. Чистка брони не должна выглядеть сексуально, но ей каким-то образом удается представить ее именно так, проводя куском ткани по абляционной пластине в манере, которую можно описать только как соблазнительную. Что бы она ни увидела на его лице, это вызывает еще одну дразнящую улыбку на ее губах, и это улыбка как обещание. — Даже не знаю, — говорит она с легким вызовом во взгляде. — Я так давно не обеспечивала своей броне надлежащее... обслуживание. — Ммм, — отвечает он. Затем, подражая ее тону, он добавляет. — Даже не знаю. Я всегда могу найти пушки, нуждающиеся в калибровке, если ты слишком занята… Она ухмыляется, откидывая тряпку в сторону и откладывая последнюю часть брони. — Блеф засчитан. Ты становишься все лучше, Вакариан. Может, даже сможешь обыграть меня в Скиллианскую Пятерку через пару десятилетий. Всего на секунду он позволяет себе представить десятилетия с ней. Даже слова достаточно, чтобы желудок сжался от горько-сладкой боли осознания невозможности. Жнецы могут не дать им и года. Думать о месяцах — уже оптимизм. Он останавливает себя, прежде чем задуматься над мимолетностью таких слов как недели или дни. Прежде, чем она отворачивается, он видит горькую складку на ее лбу, замечает, как слегка опускаются ее плечи, и знает, что она представляет варианты конца, вместо будущего, и это ранит его достаточно, чтобы он поднялся на ноги. — Давай, — говорит он так легко, как только может. — Там душ тебя уже заждался. — Только меня? — спрашивает она, и ему не нужны субгармоники, чтобы разобрать за флиртом меланхолию. Он ничего не говорит, мягко касаясь ее щеки, прежде чем стянуть резинку с ее хвостика. Когда волосы падают ей на плечи, она приподнимается на цыпочки, обвивая его руками и утыкаясь лицом в шею. Потому что он знает даже тайные диалекты немого языка Шепард, он обнимает ее в ответ и говорит: — Не торопись. Я буду здесь, когда ты закончишь. И он сидит на диване, слушая шум воды, притворяясь, что читает. Он никогда не встречал никого, кто ценил бы горячую воду так же, как Шепард. После самых тяжелых миссий, самых отвратительных дней, она выходит из душа с покрасневшими глазами, и он притворяется, что не замечает, потому что она не хочет, чтобы он замечал; но сегодняшний душ был не из таких. Когда она появляется, кожа еще влажная, с гладких мокрых волос стекают капли, ее глаза ясны, и она снова улыбается. Она спускается, завернутая в одно полотенце, которое никак не скрывает изгибы ее бедер. Он дотягивается до нее, прежде чем она успевает приблизиться, и ее улыбка расцветает от искреннего наслаждения. Слишком часто он позволяет ей вести в ее каюте, как позволяет ей вести на поле боя, но что-то в ее поведении ранее оставляет его в уверенности, что сейчас не время играть младшего по званию. Поднявшись, он подхватывает ее вместе с полотенцем и усаживает на край кровати. Выражение ее лица задает вопрос; он надеется, что его улыбка дает достаточный ответ. Он убеждается в этом, когда она слегка откидывается назад, опираясь на руки, и закрывает глаза. Пропустив пальцы сквозь ее влажные волосы, он прижимает свой лоб к ее, а затем опускает голову, чтобы слизать блуждающие капли воды, его язык следует по изгибу ее шеи, ключице, плечу. Ее кожа покрывается мурашками, и уголки губ приподнимаются, но она не открывает глаз. Он слышал рассказы о дреллах, но не может представить себе галлюциногенного яда более одурманивающего, чем кожа Шепард. Больше чем что-либо, больше чем волосы, или сгиб коленей, или пять пальцев на руках, ее кожа для него чужда, и он не может ею насытиться. Он провел целые вечера, вычерчивая на ее коже карту млечного пути, отмечая созвездия темных веснушек, что она зовет родинками, сперва притупленными кончиками когтей, затем языком, упиваясь ее гладкой, чуждой текстурой. Ничто из его робких исследований не подготовило его к тому, насколько мягкой была человеческая кожа, насколько чувствительной. Легкого касания его ладони о ее достаточно, чтобы тонкие, светлые волоски поднялись на ее руках. Он выучил те точки, что заставляют ее изогнуться, те, что заставляют ее захихикать, те, что обеспечивают ему добродушный пинок, и все же каждый раз дарует новые открытия. Каждый раз раскрывает новые секреты, добавляет новые строки в словарь, что он держит в голове. Он берет ее лицо в ладони, а затем проводит руками вниз, зная, насколько грубы его ладони на коже ее плеч, бицепсов и изящных пальцев. Подняв одну ее руку, он запечатлевает наиболее точное приближение к поцелую, на которое способен, на ее ладони, и затем на внутренней стороне запястья. К тому времени, как он замедляет поцелуи, и ласка его языка достигает впадинки между ее плечом и ключицей, Шепард дрожит, ее дыхание переходит в короткие прерывистые вздохи. Тем не менее, она все еще остается безмолвна. Ее глаза все еще закрыты. Позволив себе улыбку, которой она не может видеть, он мягко подталкивает ее, и она откидывается на спину, закинув руки над головой, представляя воплощение распутной развязности. Полотенце остается на ней, но приоткрывается настолько, чтобы подарить ему вид ее бедра, стройного, светлого и манящего. Не важно, как часто он видит ее такой; картинка все равно завораживает его, и он застывает ровно настолько, что Шепард приоткрывает один глаз и усмехается. Затем она поднимает ногу и толкает его в бок. Он перехватывает ее назойливую ступню и принимается вновь медленно сводить ее с ума томными прикосновениями. Ему особенно нравится участок мягкой кожи на ее лодыжках, и он проводит целую минуту, изводя ее языком и кончиками пальцев. Она напрягается, когда он щекочет ее с обратной стороны коленок, стараясь не рассмеяться, но когда он достигает невероятно нежной кожи внутренней поверхности ее бедер, то одерживает победу в их негласной игре, потому что она нарушает тишину, простонав его имя. Конечно, это означает, что время дразниться прошло. Ее дыхание перехватывает на каждом вдохе, и когда его язык касается нее, вбирая ее вкус, жаркий и солоноватый, вкус Шепард, ее нежные человеческие пальцы впиваются в простыни; она желает больше, больше, больше, но не собирается просить. Каждое касание мандибул о ее бедра заставляет ее ерзать и стонать, пока он не фиксирует ее бедра руками и проникает глубже, вырывая чистейший крик удовольствия, что повторяет его имя раз за разом с благоговением, что могло бы показаться святотатственным, если бы он был из тех, кто верит в каких-либо богов и высшие силы, кроме правосудия, долга и необходимости убивать то, что пытается убить его. Возможно, эти моменты, что они выкрадывают между перестрелками и дипломатическими переговорами, это их эквивалент молитвы. Это, думает он, единственное время, когда каждому из них удается найти покой. Глаза Шепард распахиваются, когда он проводит пальцами по коже ее живота, ниже и ниже. Он ласкает ее языком и проникает в нее пальцем, и в этот раз ее глаза закрываются непроизвольно, когда ее спина изгибается, а мышцы сжимаются вокруг него. Она издает звук, который он любит больше всего, который всегда вызывает у него улыбку; даже идеальный выстрел в голову с невероятного расстояния и близко не дарит такого удовлетворения. Он продолжает дразнить ее еще некоторое время, вырывая дрожь из ее трепещущего тела, вырисовывая рукой бессмысленные узоры на шелковистой коже. Наконец, она вздыхает, и вздохи Шепард, это другой язык, что он учит. Этот вздох говорит спасибо, говорит мне это было нужно, и иногда ему кажется, что за этим кроются и другие слова, более сильные слова, слова о будущем, а не концах, но он не хочет гадать. Шепард так неподвижна, так расслаблена только в моменты, когда она раскрывается перед ним. Размякшая и раскрасневшаяся, она лежит на простынях с удовлетворенной улыбкой, которой она улыбается исключительно для него. — Ты прекрасна, — шепчет он, не успев себя остановить и подавить слова, как всегда делал это раньше. Ее кожа, уже раскрасневшаяся от их активности, вспыхивает еще сильнее. Но это правда. Она вся цвет, огонь и жизнь, и он не может остановить того назойливого семени сомнения, что вопрошает почему он, когда вся галактика открыта перед ней. Он порой шутит, что не достоин ее — как турианец вроде него смог заполучить такую девушку, как она? — но правда в том, что большую часть времени он в это верит. Затем Шепард открывает глаза, и потому, что она также сведуща в его языке, как он в ее, она видит его сомнение. Его страх. Видит его. На каждый вопрос, который он может задать, ее взгляд отвечает потому что я хочу тебя, призывая его только попробовать ей не поверить. Каждый день они бросают себя между галактикой и смертью, ее кожа — хрупкий барьер между Жнецами и полным уничтожением, и хотя он никогда не встал бы у нее на пути и даже не мечтал о том, чтобы удержать ее, бывают моменты, когда он желает, чтобы он мог это сделать. И бывают моменты, когда ее улыбка говорит, что она знает, и что она желает, чтобы она могла ему это позволить, но она не может. Так что у них остается это. Тайный язык. Украденные моменты. — Это было отвратительно односторонне, — шепчет она, оплетает пальцами его запястье и тянет на себя, и он послушно ложится на бок рядом с ней. Она поворачивается, так чтобы их лица оказались друг напротив друга, а тела касались, и подпирает голову рукой. Другая рука проходит от его шеи, по вороту, и останавливается на талии — теперь его очередь вздрогнуть. Он мог бы довольствоваться, оставив все как есть, но ее пальцы весьма настойчивы. — Не знаю, о чем ты, — бормочет он тем низким голосом, что она любит. — Это была только первая волна. У нас еще много времени до окончательного извлечения. Она мелодично смеется, облегченно и предвкушающе, и после этого некоторое время никто из них не говорит вообще.