Ты много смеешься

Сосредоточиться на чем-либо не получалось, потому что Италия с дикими воплями и хохотом бегал из одного угла комнаты в другой. И если брать во внимание тот факт, что Германия разрешил ему, то, по сути, жаловаться было глупо. Германия сжал в руке карандаш, которым так ничего и не написал, и обернулся в сторону итальянца. Ему становилось тепло внутри, когда этот вечно смеющийся парень находился рядом. Людвигу нравилась его улыбка, и он терпеть не мог его слезы. - Почему бы тебе не заняться чем-нибудь? - вздохнул Германия. - Я не хочу ничем заниматься! Я хочу капучино, тирамису и савоярди! Германия ничего не ответил. Он повернулся к столу, где лежал блокнот, в котором за час не появилось ни одной записи и решив, что все равно ничего не выйдет, закрыл его и убрал в стол. Да, Германия мог бы с легкость утверждать, что Италию не заткнешь. Утверждать, что Италия всегда смеется. Если бы не сегодняшний вечер. Наверное, только полный идиот не понял бы, как Романо косится на Людвига. Только бы идиот не заметил этой ревности. Ведь Романо на сто процентов был уверен, что Германия "портит" его брата. И если бы не Антонио, то завязалась бы серьезная драка, или же вообще война. Просто только Романо видел, каким бывает его брат. Только Романо видел его с другой стороны. Феличиано приходил к брату подавленным, приходил отдохнуть и выплакаться как следует. Создавалось ощущение, что Венециано никогда не уберет с лица этой проклятой улыбки. А вот нет. У него тоже есть чувства, кроме бесконечной радости и надоедающей беспечности. - Хватит тебе с ним общаться, - Романо, как обычно хмурый, протягивает брату чашку с горячим индийским чаем. С тем самым чаем, который Венециано терпеть не может, но который так кстати помогает успокоиться. Романо переживает за брата. Переживает по-настоящему, хоть и не показывает вида. - Почему хватит? - Италия морщится от чая, но все равно пьет. - Потому что он плохо на тебя влияет! - Не правда, - обиженно говорит Венециано, отворачиваясь. - Совсем не плохо... - Тогда не приходи ко мне больше. Это была последняя капля. Терпение Романо кончилось. Так просто и быстро. Но уже и в самом деле привязанность Венециано граничила с фанатизмом и чуть ли не шизофренией. *** - Я вернулся, Германия! - Венециано с ноги открыл дверь, как обычно улыбаясь. - Я принес тебе виноград! И еще много разного... Германия никогда не поймет, что он делает. Германия не узнает, о чем думает Венециано и почему он иногда так рвется спать в своей комнате. Германия не поймет, если Италия расскажет ему все. Расскажет о том, как сильно он его любит. Безумно любит. Италия будет флиртовать с девушками, а потом запираться у себя в комнате. И просто рыдать от такой вот безысходности. Как же это глупо! Влюбиться. Влюбиться в Германию - редкостная глупость. А переживать, да так сильно, тем более. Он не мальчик-подросток, и не девочка-подросток тем более. А убивается так, будто кроме любви на свете ничего нет. Вынес и пытки, и войны, отмыл руки от крови. А вот успокоиться не получилось. Италия не отрицает, что это не первая его влюбленность. Но вот это вовсе не влюбленность! Италия полюбил его, Германию, так... сильно. Так глупо. До слез. *** - Ты много смеешься, - Германия хмурит брови, когда Италия в очередной раз заливается хохотом от какой-то глупости, вроде бы и не существенной. - Прости, просто у меня хорошее настроение, - улыбнувшись, Венециано прижимается к Людвигу в таком привычном дружеском объятьи, к которому Германия привык и сносит его как само собой разумеющееся. Но для Италии оно давно не значит этого "дружеского", и приходится держаться, чтобы не совершить какую-нибудь глупость, чтобы хотя бы эту дружбу не потерять. - А оно разве бывает у тебя плохим? Мне кажется, ты всегда такой. Не всегда. Ой, как не всегда. Знал бы ты, Германия, что именно ты заставляешь Феличиано мучиться. - Иногда я могу плакать, но это редко. Зачем плакать, если все хорошо? - Италия улыбается из последних сил и вприпрыжку бежит к себе. - Не самый потенциальный союзник, - сообщает Япония, понимая, какую очевидную глупость он сказал, но все равно не отступая от своих слов, и даже не меняя выражения лица, когда Германия хмуро смотрит в сторону японца. Япония, хоть и строит из себя вежливого праведника, может с невообразимым безразличием перерезать горло любому, даже бровью не поведя, не моргнув и не поколебавшись. - Он все равно наш союзник, и это не обсуждается. Германия все же привязался к Италии и нуждался в нем, но как в друге и не более. Поэтому Италия молчал, не позволял себе лишнего, никогда не высказывался о чувствах к немцу. Даже когда был один, он был способен лишь молча, пряча все эмоции в себе, сверлить взглядом стену, думать о том, когда вернется его "Дойцу". Ему нравилось называть его так, это звучало как-то особенно. Даже Кику старался употреблять лишь "Германия-сан". *** - Ты слишком много смеешься, Феличиано. Снова недовольно повторил Германия, и Италия молча побежал к себе, что-то бормоча и посмеиваясь. Он будет много смеяться, чтобы не сорваться и не зарыдать от безысходности, чтобы не сорвать эту тонкую нить "дружбы", чтобы быть как можно больше с тем, кого ты любишь, но не позволять лишнего. Кто сказал, что Италия слабый?...