Живые цветы

"Весна — родная сестра осени." — думает она. Талый снег блестит и разлетается под каблуками институтки, ветер подгоняет в спину — опоздаешь, мол. Кто в ответе будет? И хрупкой тёмной пташкой она взлетает на подножку трамвая, спешно подхватив вознамерившийся размотаться край шарфа. Людей не так много с утра, но все они спешат, как и она. Погружённые в собственные мысли, отчуждённые от просыпающегося за окнами мира. Зонты, пальто, шляпы, подолы юбок в апрельской грязи, суета, серость... Стало быть, это и зовётся жизнью, да только по-настоящему живым из них не выглядит никто. Кроме детей, пожалуй. И... всё. Пролетают за окном парапеты мостов и купола церквей, рассветное солнце нехотя отводит завесу тёмных облаков, словно молодая вдова вуаль, и вновь прячет лик за их туманной каймой. Музыка нового века — размеренный лязг колёс — аккомпанирует лёгкой мелодии стука копыт по камням мостовых и звону весенней капели с крыш зданий, величественных в своей старинной красоте. Девушка расправляет юбку, кладёт портфель на колени, а на портфель — руки, и всё начинает казаться идущим своим чередом, как и должно быть, как и было, и будет всегда. Впрочем, есть на свете люди, будто бы специально созданные нарушать законы этой ленивой и принудительной гармонии. — Мария?.. Доцент. Кровь приливает к её лицу ещё до того, как, откинув прядь светлых волос, названная по имени оборачивается в направлении источника голоса. — С добрым утром. Вы на работу? Глупый, глупый вопрос. Мужчина со значительной долей интереса глядит ей в глаза, изучающе и в то же время почти по-дружески участливо. — С удовольствием вообразил бы, что нахожусь здесь исключительно ради вас, но будничная рутина, как всегда, уже всё решила за нас. Мария лишь молча кивает и застенчиво улыбается в ответ. Собеседник, как замечает она, либо вообще не спал этой ночью, либо тратил на эту жизненную необходимость уже предрассветные часы. Под перчатками явно скрывает плохо отмывающиеся иссиня-чёрные пятна чернил на анемичных бледных пальцах. Он, как и собирался, пишет докторскую, посвящая исследованию своих любимых тем чуть больше разумных пределов времени. Вот что значит найти своё призвание... — К тому же, — продолжает доцент. — К концу весны я вынужден буду уехать из города. Боюсь, что надолго. — Тогда я рада, что судьба дала нам ещё один шанс встретиться по дороге, как раньше... И куда же вы уезжаете? — Кавказ. Горы, степи... культурно-исторические памятники... Главным образом, разумеется, ради последних. Попутчица старается изобразить одобрительное понимание, но в душе наперекор этому нарастает странное чувство оборванной струны. — Вы, вероятно, расстроены этим известием? — замечает он. — Я тоже. Но обещаю писать вам так часто, как позволят обстоятельства и время... Наша остановка. Площадь наполнена присущим преимущественно утренней поре ощущением одиночества посреди многих и ожидания чего-то важного без особой на то причины. Шпили Университета безмолвно и гордо — если не сказать дерзко — упираются во всё ещё сумрачное небо. Днём быть дождю, первому в этом году... Студентка, легко опираясь на поданую ей руку, спускается на тротуар, и шальной пьянящий ветер с набережной вновь делится с ней утраченным ощущением крыльев за спиной. Доцент неспешно надевает шляпу и поднимает высокий ворот пальто. Он, возможно, прокомментировал бы погоду, если бы не был, как и многие, убеждён, что это последняя тема перед обнаружением отсутствия иных. Почему-то он не любит весну — зато словно преображается осенью, во время этого печального, умирающего и тленного, но яркого сезона. Тогда они и встретились впервые. Мария сушила листья между страницами учебника. Он представился его соавтором. И тихий октябрьский дождь, вестник меланхолии, пел в унисон его поистине бархатному голосу. Неужели теперь кроме значительной разницы в статусе и возрасте их разделит ещё и расстояние?.. — Marichen... Вы говорили в прошлый раз, что любите цветы. — Помнится, упомянула вскользь... Спутник молча достаёт из портфеля велюровый футляр. — Я лишь хочу, чтобы память обо мне осталась с вами. Примите это... прошу, не огорчайте отказом. Так вот над чем трудился он ночи напролёт... Изящные лепестки, тонкий стебель. Ювелирная работа. Обманчиво хрупкая с виду механическая лилия. — ...Благодарю. — Вам нравится? — спрашивает доцент с обезоруживающим взглядом человека, впервые удачно выразившего что-то взаправду сокровенное в наиболее доступной и понятной ему форме. — Просто чудесно! Но ведь я имела в виду... — улыбается она. — Живые цветы. Секундное молчание. — ...Разумеется, будь у меня больше времени, я бы усовершенствовал модель, насколько возможно. Я нашёл бы способ создать светочувствительные датчики, чтобы лепестки раскрывались навстречу солнцу. Я... Она рассматривает резные листья и осторожно проводит по ним кончиками пальцев: — Но невозможно дать жизнь неживому. Пусть даже оно совершенно, пусть точь-в-точь воссоздаёт оригинал или даже превосходит его... Впрочем... в любом случае, оно прекрасно. Ещё никто не дарил мне ничего подобного... — Модель действительно удачная. Считайте, что вложенная в её создание память о вас и искренняя любовь к вам дают ей и смысл, и душу. А следовательно, и жизнь. — отвечает собеседник. Мария отрывает взгляд от цветка. Слова благодарности застревают в груди; непросто дать себе право на чувства. Но ещё невероятнее слышать подобное от того, кто привык видеть мироздание сквозь чистое зеркало логики и слепяще резкое увеличительное стекло фатализма. Он сказал... Что он сказал? Одинокая чёрная тень удаляется от неё, не оборачиваясь, но и не собираясь отрекаться от прожитого за это мимолётное весеннее утро. ...Он ещё задолго до того клялся избегать привязанности к кому-либо — и остался верен слову, хоть и ценой невыносимого одиночества. Больше они не виделись никогда.