Ребенок

      Он угасал. Он чувствовал, что умирает. Взгляд мог быть направлен в одну и ту же точку часами. Дыхание сиплое, с присвистом, прерывистое. Воспаление легких? Может быть. А может, и нет. Серые стены уже не давили на психику, как раньше. Они были чем-то привычным. Обыденным. Казалось, что тут он провел всю свою жизнь, лежа на грязном, заляпанном запекшейся кровью матрасе. А все то, что хранилось в памяти, что отличалось от этой монотонной недожизни, было всего лишь яркими снами. Осколками воображаемого калейдоскопа.       Дрожащие пальцы скользят по царапинам на стене рядом с койкой. Одна, две, три… Их очень много. А если верить им самим же придуманной системе их подсчета, получается, что он пробыл тут почти пять лет. Пять… Много или мало? А есть ли разница? Не было обычных человеческих мыслей «Я еще слишком молод!» или тому подобных, воспаленный разум с удивительным спокойствием осознавал приближение смерти. Даже с некоторой радостью — скоро не будет этой серой коробки вокруг. Если раньше он еще тешил надежду выбраться из этого места, то сейчас от нее не осталось и следа.       Уже пропало желание раздирать в кровь отчаянно зудящую изуродованную правую половину лица. Возможно, началось заражение. А может, и нет. Это уже не важно. Нужно только подождать еще немного. Он уже перестал как-то реагировать на садистские эксперименты, спокойно глядя на то, как к его телу проводят какие-то провода, что-то измеряют… Ног и вовсе будто не было — оно и к лучшему, он больше не чувствовал, как они затекают по ночам. А ночам ли? Он уже долго не считал дни, потеряв интерес к царапанью палочек на стене, а псих-ученый работал над каким-то своим проектом, похоже, сутками.       Возможно, это от него и требовалось — спокойно и молча сидеть, пока над ним ставили опыты. Тщетные попытки вырваться, зло выкрикиваемые проклятия, злые слезы — все это прекратилось довольно давно. Теперь он был куклой, спокойной, немой и бесчувственной, живым тренировочным манекеном. Он уже не был уверен, что может говорить, что еще может издавать какие-либо звуки. Казалось, что голосовых связок просто нет, что их удалили в ходе очередного эксперимента. Сколько этих экспериментов было — он уже не помнил.        Все, что ему оставалось — это напрягать чуткий слух, вслушиваясь в небогатый мир окружающих звуков. И размышлять. Возможно, у его мучителей есть семьи. Скорее всего, так и есть. Они возвращаются домой и становятся любящими отцами и мужьями. Ими становятся те, кого он привык видеть монстрами. До чего же двуличные люди. А люди ли? Да, люди. Он тоже человек. Он был им когда-то, в своей прошлой жизни. А была ли эта «прошлая жизнь» на самом деле, или это результат очередного его бреда? Он беззвучно усмехается. Губы трескаются, на языке ощущается вкус крови. В памяти всплывает имя. Артур. Глупое имя, данное никому не нужному младенцу. Глупо прожитая жизнь. Загибающийся в серых стенах нелегального исследовательского института двадцатипятилетний ребенок.