Смех без улыбки

Холодных камней воспалённой рукой коснусь, Колодец наполнен проклятьем и диким страхом. Покорно, с улыбкой изломанной слышу: «Гнусь! Твоя голова скоро будет катиться с плахи!» Наверное, это счастливейший мой удел – Подарком тебе - драгоценная жизнь в усладу. Ведь я заглядеться в бездонное небо смел, Ты знаешь, что мы, пригвождённые к землям Ада? Слепящей надеждой застили себе глаза, В груди не сердца, а багрово-срамной фурункул. Спаситель родился две тысячи лет назад, Сегодня ломает седьмую печать Гомункул. По сломанным венам сочится священный сок, Приправленный звёздным знаменьем – цветком полыни. За белым конём простирает объятья смог, И люди – навстречу, спасенье богов отринув. На ржавое пламя стремятся скорей идти И тянут десницы, и в пасти друг другу стонут. Багровые реки сокрыли давно пути, Земля принимает в бездонной могилы лоно. И кровью напиться, и рвать человечью плоть, На братское ложе возлечь для греховной страсти. Молить у иконы: «Прости и теперь, Господь!» Не верить, не знать, что бывает иное счастье. Не хлебом единым, а мерой встречает глад: "За хиникс пшеницы – динарий, вина не ведай". А воры смеются, нектары небес сулят, Наивных детей оставляя без крошки хлеба. На каменных струнах играет безмолвный страж, И стынут сердца от предчувствия скорой смерти. Серебряной сталью мелькнёт надо мной палаш, Кровавые слёзы копытами стопчут черти. Но я обращаю на небо ослепший лик, Плевки и угрозы, встречая улыбкой детской. И эхом от камня откликнется: «Еретик!» Лишь бледные тени остались на старых фресках. Церковные узы не держат в своих тисках, В речах лицемера ни грамма любви и правды. И всё, что осталось – глухой, неразумный страх. Но нам не спастись, пригвождённым навечно к Аду. И я в искупление душу могу отдать. Владыка, доколе не мстишь, почитая тризной? Пора за тебя убиенных снимать печать, И мир водворится во веки веков и присно.