Санта Клаус

And I deep, and I feel, and I pain. (c) Задание дали только в полдень, в шесть часов вечера они еще не убили того пустого, это было не похоже на Рукию и задевало гордость Ренджи. Этот пустой был не настолько силен, чтобы отправить Бьякую – и не настолько обычен, чтобы обойтись одной только Рукией. Ренджи мог гордиться собой, он официально был признан связующим звеном между бамбуковой снежинкой и цветущим камнем. Чем-то вроде цепи, чем-то вроде веревки, тугой бечевки, высушенной жилы. Рукия Кагуа-Кучики сидела в засаде на верхней ветке того самого высокого дерева, на котором был найден последний пропавший. Он не был убит, он был тяжело ранен, а пустой слизывал его кровь и слюну, стекавших по шершавому от времени стволу дерева. Этот пустой был не настолько обычен, чтобы просто убить свою жертву. Наслаждаясь мучениями, он был слишком похож на человека. Наблюдая за серьезным личиком Рукии, Ренджи чувствовал, как земля под ним сжимается от страха, а небо давит в виски, пытаясь прогнать воспоминания. В такие минуты хотелось стрельнуть сигаретку, хоть он и не умел курить. Он безуспешно пытался заставить себя не думать о Кучики, но не мог и не хотел. Заняться с ней любовью казалось наилучшим решением, стать ее мужем было мечтой. В глубине души он уже давно не хотел этого, но привычка – вторая натура. Что-то подобное вскоре, через пару сотен лет будет чувствовать Ичиго, повезло парню. Солнце умирало в кровавом закате, ветер неторопливо теребил завязки хакама девушки. Рукия не улыбалась – она слишком серьезно относится к этой игре под названием «жизнь», где главным призом приближение к сестре, ее идеалы, ее муж, ее дом, ее, может, имя. Она ей не завидует и не мстит – она слишком привыкла жить по ее неощутимому следу, девчонка… У нее не хватает ни мозгов, ни совести, чтобы, наконец, увидеть в старом друге мужчину, а может, виновато ее субтильное сложение и чертов рыжий ублюдок. Когда она водит по стволу пальцами, в красках и вслух представляя, как облизывал человеческую боль необычный пустой, ему видится только ее обнаженная талия, как у дворового мальчишки, крохотные груди, тонкие бедра, неплотно сжатые, податливые. В потемках возвращаясь домой, с отчетом об так и неубитом пустом, он снова и снова пытается вспомнить, как зовет брата Рукия – а слышит только свое собственное имя. Это было не похоже на него и, наверное, задевает честь Рукии. *** Автомат для напитков никогда не дает сдачи, сволочь. Значит, сегодня снова пешком со школы до дома, и прогулка, и мозговыносилово в лице мелкой трижды мертвой. Рукия становится странной в последнее время, может, беременна? Ичиго что-то слышал о не совсем братских отношениях с братом, но какое ему-то дело? В конце концов, Рукию сейчас не за что убивать, а если и будет, ему обязательно дадут знать. Школьник, даже если он и рыжий, рано или поздно начинает уставать от славы и всеобщего спасения, а манящие дали великого творца будущего становятся просто серыми разводами на старом зеркале. В восемнадцать лет хочется пробовать алкоголь, курить, гонять на машине и набивать руку в делах сердечных. Дорога домой не на автобусе, а пешком кажется ему длиннее жизни, темнее коротко стриженых волос пацанки. Она не смотрит впереди себя, не глядит в матовый экран телефона, не мечтает о нелепых зайцах. Нечто странное на двоих, на троих сегодня витает в воздухе, как запах цветущего персикового дерева, как кровь, как гниль. Вечное неизведанное как жизнь – а прямо перед ними красноволосый ублюдок с очередным донесением и приказом. Рукию зовут в Сейретей, брат и капитан, сразу два странных полу-человека. Темные волосы мелькают почти неаккуратно – мимо них обоих. Она странная в последнее время, эта Рукия, может быть, больна?.. — А ты? – Ичиго не выбирает слов, разговаривая с Ренджи, даже интонацию не меняет. У него с ним свой собственный счет, там, на Соугиоку, тут в Каракуре. Они могут стать друзьями – но не станут. Они могут стать врагами – но им лень. И потому просто смотреть друг на друга, не подбирая ни слов, ни мягкости в голосе – даже как-то по-мужски. — Останусь с тобой, вместо Рукии, пока что… И даже неотчетливо видно, как воздух вокруг лейтенанта сжимается и рвется прочь. Вся его высокая фигура – в одном порыве вон, в исчезнувшие ворота, к тонкой фигурке чужой Рукии. А вместо того останься, обезьяна, с рыжим… И ведь останется, куда ему деваться?.. От футона до кровати один спящий плюшевый лев. Ичиго молчит – молодость берет свое, а проблемы снова кажутся ему решаемыми, простыми. Интересно спит ли тот, кто уже мертв? От футона нитью тянется мерное спокойное дыхание, но сном не пахнет, сном не несет. Ичиго все еще думает, что видит людей насквозь, но ошибается, как и во многом другом. Ренджи для него такая же неизведанная вселенная с сотней погасших звезд. Как и Рукия – но сложнее, ярче, ненужнее. — Она иногда называет меня твоим именем… — как бы невзначай думает вслух ее лучший друг, надеясь на привыкшего побеждать идиота. Если Ичиго постарается, он сможет стать для нее необходимее, хоть на дыхание, хоть на один день. Ведь у школьников сейчас совсем другие планы в восемнадцать, нежели были у него, у Рукии, у их друзей. Может, Ичиго и не нужны отношения – но ему не нужен Ичиго, а его мнение распято над фотографией смеющейся счастливой бамбуковой снежинки. Если есть возможность спасти ее, он ее спасет даже чужими руками, даже собственных заплатанным сердцем. В конце концов, рыжего можно просто заставить. Принудить силой. Проучить. Опомнись, ты же проиграл ему однажды… — Оясуми, тупица, — между делом напоминает ему Ичиго, тот самый Ичиго, у которого внутри пламенный мотор, который идет своим собственным шагом по своему собственному миру, плюющий на каноны, собирающий собственную голову снова и снова по кусочкам воспоминаний, по крошкам надежд. Такой человек мог и убить тысячелетний клинок, и надрать красивую задницу красивого до тесноты в трусах капитана, и убить главного злодея, и простить главного злодея – а лишить Рукию девственности ему не по зубам, не по мыслям. Ренджи засыпает и во сне ему снова и снова приходит разочарование, бездонное разочарование ребенка, который однажды отчетливо и бесповоротно увидел под маской Санта Клауса лицо соседа. *** Можно было еще попробовать сделать что-нибудь особенное. Что-нибудь на двоих, троих, пятерых, на толпу, на вечность. В доме Бьякуи всегда прохладно, всегда пахнет пустотой. Ичиго и Ренджи приглашены на любование сакурой – хотя один любуется мечом Бьякуи, а другой думает только о Рукии в темно-синем юката. Она пытается казаться обычной, как всегда делает, когда на горизонте улыбается рыжее солнце — это ее сильнейший инстинкт, почти материнский. За две недели проживания с братом, лицо ее обретает желтоватый оттенок, надменное выражение – аристократизм заразнее счастья, доказанный факт. И только глаза еще светятся тем странным блуждающим светом, ведущим Ренджи в трясину, к бутылке, к праотцам – интересно, есть ли кто на том и этом свете способный заставить погасить его, заставить его смолкнуть под натиском собственной ненависти, или как вариант, любви. Ичиго старается не смотреть на Рукию после вчерашних экзаменов по математике, его всегда раздражает, что после ее очередного исчезновения, никто в целом мире не помнит грубого голоса и маленькой темноволосой головки, которая едва ему по грудь, прямо до сердца. За то, что она так незаметно покидает целые миры – и так заметна в его собственном, он винит и ее, и темно-синее юката, которому нечего обтянуть, нечем поживиться. Она слишком дорогой ему человек, чтобы он мог хотеть от нее большего – меньшего, среднего. Наверное, стоило и на самом деле сделать вид, что не видишь тонкую фигурку на фоне луны тогда, вечность назад. — Пей, Ичиго! – смеется Рангику, подливая ему его первое в жизни саке его первой в жизни увиденной обнаженной до плеча рукой. В восемнадцать лет возбуждение сильнее голода, сна и желания победить. В одну секунду он становится чуть ближе к Иккаку, капитану Кьераку, маленькому Тоширо, делопроизводителю в мятом костюме, звезде шансона и всем-всем-всем, кто хотя бы единожды чувствовал желание не любоваться, засучив душу в рукава – а прямо вот так валить, рвать, овладевать, выбрасывать. Мужчиной становятся именно так, на доле, на мановение. А к Рукии такое может возникнуть? Ну, хотя бы иногда? Ведь дело тут не в вызывающих рвущихся вперед грудях – бездонный взгляд тоже сойдет, а хрупкость плеч всегда шла ей больше мягких округлостей. Не посадил ли он синеглазую палочку бамбука на тот трон, что ей всегда был неприятен, не сделал ли он ее мадонной в порванном переднике, не унизил ли? Ичиго захотелось вдруг найти понимающий взгляд Ренджи, чтобы перестать чувствовать вину – или что-то вроде. Вместо того, в самой дальней комнате, в которой спала когда-то только что найденная Кагуа, он долго и пристально будет наблюдать, как красноволосый лейтенант ласкает себя сам, вцепившись в случайно брошенный Рукией платок с отпечатками ее губ, по-настоящему рыдая от тоски, желания, горя. Хозяин дома находит платок с отпечатками свежей спермы и снова обманом тешит цветущее свое самолюбие. — Глупый Абараи… Глупый. Глупый… *** День сменяется днем – ночь время откровений. Не сумевший жить в комнате Ичиго Ренджи снова стал нахлебником у Урахары, но от того ему не теплей, не проще. Сияющая, манящая Рукия мерещится ему снова и снова, куда бы не упал его взгляд, с кем бы он не коротал свое время. С кем она и где она в такие моменты? Почему не придет и не станет его живой картиной, его собственным Санта Клаусом без маски и бороды, но с синими глазами?.. Он хочет стрельнуть сигаретку – и пытается научить Ичиго курить, завидуя его равнодушию, его стойкости и эмоциональной тупости. Помнится, папаша Куросаки сбежал за живой девчонкой в мир живых, мать закрыла собой своего маленького сына – откуда в нем этот дешевый стоицизм, этот холод, этот бред? Почему он не влюбится – черт с ним, не в Рукию – но хотя бы в Орихимэ, которая и красива, и добра, и не запирает на ночь двери, или в Исиду, который похож на девочку до тошноты в горле, или в Чада, рядом с которым и он, Ичиго, похож на девочку? Он, вообще, кого-нибудь любит? Он, вообще, что-нибудь чувствует? За возмущением к Ренджи приходит холод, а в холоде снова цветет гниющая сакура, он ждет, что этот, вот-вот этот пустой уж точно не промажет, но снова тратит стиральный порошок из склада торговца, чтобы отстирать свои хакама и свою совесть. Ичиго – страшный человек, с ним опасно иметь дело. А у Рукии никогда не хватит сердца, чтобы полюбить их обоих, смириться и забыть, стать снова его собственностью. Ренджи тоскует по ней, худеет, теряет вес и силы, а в каждом новом пустом он видит лица своих умерших друзей – и так в бесконечность. Где-то и когда-то на краю мира есть же река, тонущая в закатном солнце. По ней плывут водяные лилии, идеальный в своей мертвой красоте, их можно ловить руками и губами, класть на обнаженную грудь девушки, украшать ими ее темные волосы. Ему не понять, почему на задворках мира так ценится сильный противник – чтобы, наконец, прервать все мучения, творимые прожитой жизнью и так и не пережитой смертью. Ренджи в гикае едва не сбивает машина, потому что в вульгарных огнях светофоров он видит только ярко синий, такой же отчаянный, как умирающая Рукия. Перед возвращением в Сейретей он идет к Ичиго с намерением набить ему морду, просто так, на прощание, на мановение времени. — Сегодня, — скажет ему рыжий главный герой – Сегодня мне приснился сон, как Бьякуя занимается любовью со своей женой, стонет и трахает ее и сзади, и на ней. – Ичиго стало смешно от собственного смущения, в восемнадцать лет девственность бьет по зубам больше любви, она не бьет по гордости, но от нее тошнит. — И не было ни следа от его холода, ни капли его ублюдочных понтов – понимаешь? Значит, если даже такая сука, как он, может шептать на ухо всякие нежности, и любить, и верить… — Ичиго не находил слов, но только теперь он точно понял, что хотел сказать Ренджи. – Очень скоро он заметит Рукию. И тогда тебе придется порадоваться за нее, павиан ты недоделанный. Он ждал ответа, пропитанного сарказмом, холодом и тупостью. В стиле красноволосых, в стиле оскорбленных. Вместо того Ренджи разбил ему губу рукоятью Забимару, а потом просто свалил на спину и стал бить, бить, бить… «Как такие люди могут быть друзьями?», — думает Ичиго, почти не чувствуя боли, почти не получая удовольствия. Сейчас отчетливо четко виден тот натянутый провод, который делит луну на половинки – а мир на Рукию и Ренджи. Рукия давно заражена «нормальностью» мира, она слишком хорошо знает, чего хочет. Ренджи стоило трахнуть ее еще миллион лет назад или сдохнуть самому, чтобы прекратить эту агонию. Сейчас, лежа на полу, ему почти хорошо, почти приятно. Пока возбужденный его спокойствием Ренджи не отвешивает ему бабскую пощечину. Этого Ичиго не может стерпеть. Сначала они бьют друг друга в кровь, в мясо, в боль, в слюни. Безжалостно, не обращая внимания на сломанные ребра и залитые кровью лица. В ход идут почти несобранные удары, пинки, затрещины, рукояти зампакто, стулья, ремни. Под вечер, когда силы их покидают, они просто занимаются любовью. Без нежности, без страсти, прямо и настойчиво, без примесей, нахрапом. Ренджи немного не по себе, от того, что Ичиго не готовит его, не ласкает, а просто и без предупреждения прокладывает себе новый путь, назад, вперед, к спящей в футоне с зайцами Рукии. У рыжих нет ни совести, ни чести – а этот рыжий как Санта Клаус несет с собой сюрпризы, от которых болит пятая точка и приятно нудит ладонь. Проснувшемуся в одиночестве и одних носках Ичиго начинает казаться, что после такой ночи он просто обязан быть странным, спокойным и беременным, как иначе? Он будет долго ждать возвращения любовника, но он уже точно знает, что Ренджи не любит ни его, ни Рукию. И не полюбит. Никогда. Любуясь на стекающую по шершавому, как улыбка Бьякуи, стволу кровь, счастливый в петле из пояса от хакама лейтенант с ним согласен. Почти.