Хорошо

Это не было заменой шахматам или книгам, нет – они не обманывали себя, как некоторые. Не пытались закрыться друг от друга, как некоторые, и не стеснялись всегда говорить о своих желаниях, как некоторые – и потому им просто было… Хорошо. Они так успокаивали не только тело, но и душу, но и сердце – сердца, оба, что бились в такие моменты слишком торопливо или слишком медленно, спокойно, у Элиота и Лео по-разному. И пусть удары их не совпадали, важно это совсем не было – ведь они всегда могли разделить, к примеру, поцелуй. Лео любил глубокие, страстные, рваные и дерзкие, а Элиот предпочитал мягкие и нежные, еле ощущаемые, но такие… Такие… Такие полные, такие живые – и потому они начинали всегда с поцелуя Лео, а заканчивали поцелуем Элиота. И оба знали, что и сейчас так будет. День не был тяжелым, день был ленивым и вообще никаким, не заполненным, не прожитым – и захотелось прожить. Как и всегда, еле слышно, в своей тесной комнате на двоих, чтобы живущие за стенкой не услышали – так хотелось, а получилось… А получилось со скрипом кровати. Лео всегда был прекрасен, и когда был под Элиотом, и когда сам брал верх – но первый вариант Элиоту в силу Найтреевской гордости нравился немного больше. Такой узкий, такой горячий, такой… Невыносимо удобный, что ли. На языке вовсе не вертелось то самое слово, и Элиот лишь сильнее сжимал молочные бедра, толкаясь внутрь, и прерывисто вздыхал – а Лео вцеплялся пальцами в покрывало, запрокидывая голову, изредка улыбаясь или даже смеясь, но… Как он дышал. В их комнате всегда было тихо, ну не находили они слов в такие моменты, только кровать-то жалобно и скрипела, но… Дыхание друг друга они слышали. У Лео – такое тихое, ровное, но умиротворенное. У Элиота так вообще фырканье. А еще Элиот любил облизывать губы, нет, не любил – просто облизывал, не задумываясь, каждый раз, когда взгляд его проскальзывал по острым плечам, лохматым волосам, прикрывающим птичьи лопатки, выпирающим косточкам позвоночника и, конечно, мягкому, такому упр… Кхм. Да-да, по тому месту, которое изнутри было лучше, чем снаружи. Ну, в некоторые моменты, разумеется. Но что Элиота раздражало – так то, что Лео, когда отдавал поводья полностью, все равно будто насмехался над ним. Никогда не стонал, а хотелось бы услышать – когда Элиот его принимал, Лео стонал громко и очень сладко, а вот иначе – ну никак. И смеялся. И не выгибался, просто лежал, наслаждаясь процессом – вот будто специально, а. И делал Элиот это все, получается, ради одного-единственного момента, когда по телу Лео пробегала крупная дрожь и он томно вздыхал, вскрикивая, обмякая, а потом оборачивался через плечо. Смотрел на Элиота своими прекрасными глазами, что были видны из-под подмявшейся от того, что лоб вечно был во что-то уперт, челки… И проводил розовым язычком по тонким губам, не давая Элиоту удержать себя в руках. А потом оставалось только сжать Лео посильнее и, закончив, плюхнуться на кровать рядом, тяжело дыша. Вот Элиоту всегда было тяжело, а Лео – никогда. И это Элиоту тоже не нравилось. Лео всегда сводил ноги, переворачиваясь на спину, и подползал к Элиоту, целуя его в щеку, будто напрашиваясь. И платил – Элиот получал поцелуй нежный, поцелуй осторожный и очень ласковый, зарывался пальцами в непослушные темные вихры, смотрел в необычайной красоты глаза, шептал какую-нибудь глупость, а потом выслушивал ехидное замечание и прижимал Лео к себе. А тот и не сопротивлялся. - Нас завтра-то отпустят? – почувствовал его ровное дыхание Элиот, ощущая, как к месту еле заметного касания тонких губ сбегаются все мурашки с его худющего тела. И кивнул. - Ну, отец прислал официальный запрос из Пандоры, должны, - пробормотал он, сбиваясь, а потом просто шмыгнул носом, гладя пальцами худые плечи Лео. - Хорошо, - пробормотал тот, зевая. Уткнулся носом в крепкую грудь, подтянул ногой одеяло, накрывая и себя, и своего господина, а потом прикрыл глаза. Вот так, под одеялом… Им обоим… Было очень хорошо.