Тогда ты будешь...

Это был первый полноценный день новенького в четвертой. После приснопамятной выходки, которую он выкинул в тот момент, когда только оказался в Доме, его надолго забрали в Могильник. Половина стаи даже успела позабыть о его существовании, но этим утром, уже после завтрака, Ральф вкатил коляску с присмиревшим парнем и предупредил, что, если еще раз повторится нечто наподобие устроенного тут в прошлый раз, вся стая будет отчитываться перед директором. Никого такая угроза даже и близко не напугала, но каждый счел за благо заверить воспитателя, что все обязательно будет в порядке. Когда дверь за Ральфом закрылась, все снова устремили взгляды на новенького, словно оценивая, сколько вреда он причинит теперь. — Ну и что с ним делать? — ехидно поинтересовался Волк, обходя коляску по дуге и рассматривая новоиспеченного состайника повнимательнее. — Вы гляньте, как глазищами сверкает! Вот-вот кинется! Волк, кажется, был полон воодушевления, а предыдущий инцидент его ничему не научил. — Оставь его, Волк, — строго произнес Сфинкс, а потом обратился к новенькому. — Спать будешь на общей кровати. Вместе со мной, Волком и Табаки. По тому, как зло сузились серые глаза, можно было сделать вывод, что парня совсем не обрадовала подобная перспектива, но спорить он отчего-то не решился. Видимо, обратно в Могильник хотелось еще меньше, чем оставаться в одной спальне с неприятными ему людьми. Вплоть до вечера стая была занята своими делами, изредка кто-то обращал внимание на все это время сидевшего у окна новенького, то предлагая ему чай, то покурить, на что тот одаривал каждого осмелившегося подойти таким убийственным взглядом, что надолго отбивал всякое желание повторять попытку наладить с ним хотя бы минимальный контакт. Волк, отпуская свои едкие комментарии, неизменно называл парня принцессой, за что удостаивался особенно страшных, полных ненависти взглядов и мгновенно делал вид, что сражен наповал, картинным жестом прижимая ладони к груди и закатывая глаза. Одного Табаки нисколько не пугали такие проявления. Он крутился рядом с новеньким, доставая его болтовней и расспросами. Поняв, что на это невразумительное, напоминающее лемура нечто не действуют никакие предупреждения, парень решил просто его игнорировать. Но не тут-то было! Казалось, ничто не могло заставить Табаки заткнуться, а еще, что ему абсолютно наплевать, слушают его или нет. Новенький не выдержал и ретировался в умывальную. Табаки тоскливо посмотрел ему вслед и тяжко вздохнул: — Ну вот, а я только порадовался, что мы так здорово поладили! — Он еще хорошо держался, окажись я на его месте, врезал бы тебе уже на второй минуте, а он целых двадцать вытерпел, — ворчливо отозвался Волк, выгребая свое добро из тумбочки и перетаскивая его под дальнюю кровать — Сфинкс велел освободить место для вещей новенького. — Почему я? — Потому что, если весь свой хлам наружу вытащит Табаки, нас, погребенных под ним, даже с собаками не найдут. А я не могу убрать свое — Слепой привык, что именно в этой тумбочке, именно на тех двух полках лежат мои вещи. Если их там не окажется, он будет не рад. Ты же знаешь, как он не любит, когда нарушается давно установленный порядок. — Может, я тоже не люблю, — пробормотал Волк себе под нос, но лично Сфинксу больше ни слова не сказал. Ужин новенький благополучно пропустил. Горбач, вежливо постучав в дверь умывальной, сообщил, что они уходят, но ответа так и не дождался. — Что ты с ним носишься, как с принцессой? Принеси, подай, позови, отведи. Жрать захочет — вылезет, — безапелляционно заявил Волк, проходя мимо, Горбачу ничего не оставалось, кроме как согласиться с ним и вместе с остальными отправиться в столовую. Первым в спальню вернулся Слепой. Он, как выяснилось, был не голоден, а может, только делал вид, но в итоге почти ничего не съел, а кое-что и вовсе забрал с собой. — Я принес тебе поесть, — тихо заметил он, совершенно бесшумно возникнув перед кроватью, на которую забрался новенький, стоило ему остаться одному. Он, явно не ожидая ничего подобного, вздрогнул и едва сдержался, чтобы не вскрикнуть. — Извини, я не хотел тебя напугать. Слепой, положив рядом с ним на покрывало несколько салфеток, а на них — пару бутербродов и яблоко, отошел, чтобы не смущать парня. Все так же, не издавая ни малейшего шума, он оказался возле окна, влез на подоконник и почти растворился за полупрозрачной занавеской. О том, что он все еще здесь, свидетельствовал щелчок зажигалки, звук затяжки и распространившийся по комнате запах дыма. Когда пришли остальные, новенький уже успел доесть и избавиться от следов своей нехитрой трапезы — стряхнул крошки на пол и спрятал огрызок, завернутый в промасленные салфетки, в щель между стеной и тумбочкой, намереваясь потом незаметно достать и выкинуть. — О, поглядите-ка, принцесса уже заняла свое место, — подал голос Волк, обнаруживший на общей кровати новенького, устроившегося ближе к тому месту, где спал Табаки. — Волк, оставь ты его в покое, что привязался? — недовольно буркнул Черный, бесцеремонно отпихивая его с дороги и шагая к своей кровати. Волк в ответ только неодобрительно фыркнул. Постепенно все стали разбредаться по постелям, Горбач забрался к себе наверх, спрятавшись под пологом импровизированной палатки, и новенький, проводив его тоскливым взглядом, остро пожалел, что не может тоже так спрятаться, чтобы никого не видеть, не слышать и не знать. Он по-прежнему бросал на всех уничтожающие взгляды, отпугивая и сразу умаляя всякую охоту что-либо спрашивать или пытаться завести непринужденную беседу. В этот раз даже Табаки его не трогал. Он о чем-то бойко рассказывал Лэри — новенький не шибко прислушивался к разговору, — горланя так, что не слышать его совсем было попросту невозможно. Волк, все еще раздосадованный тем, что ему пришлось освобождать полки, сидел на свободной кровати и с мрачным видом подергивал гитарные струны, извлекая из снова расстроенного инструмента жалкое подобие на мелодию. Черный, расположившись прямо под ночником, читал книгу, сосредоточенно щурясь даже в очках и шевеля губами, неслышно повторяя слова, словно силясь выучить их наизусть. Сфинкс лежал на спине, закрыв глаза, и слушал радио. Слепого, так и сидящего на подоконнике, похоже, никто не заметил. — Кто трогал мою гитару? — вдруг рявкнул Волк, перекрывая гомон других голосов. В спальне на несколько мгновений воцарилась гробовая тишина, прерываемая лишь льющейся из приемника негромкой музыкой. — Я задал вопрос, — подозрительно прищурившись, Волк обвел взглядом тех, кто сразу попал в поле зрения, особенно долго задержавшись почему-то именно на новеньком. — Что ты взъелся? Сам небось расстроил инструмент, а теперь виноватого ищешь! — запричитал Табаки, всплескивая руками. — Да и подумаешь, беда-то какая! Как расстроил, так и настроишь. Ты же у нас мастер! — Ломастер, — непроизвольно вырвалось у новенького, и Табаки поспешил громко и с чувством закашляться, чтобы Волк этого не услышал. Однако, несмотря на все его старания, Волк все-таки услышал, что было заметно по неприязненно дернувшейся верхней губе, но предпочел не реагировать. — Я брал твою гитару, — несмотря на то, что новенький знал, где Слепой, он все равно вздрогнул, услышав его голос. — Не смей прикасаться к моим вещам! — Волк вскочил с кровати и уже намеревался рвануть к подоконнику, но Сфинкс остановил его, преградив путь пластмассовой граблей. — Остынь. — Да шли б вы оба! — прорычал Волк, отпихивая протез, и, громко топая, поспешил покинуть спальню. — Ты не смотри, что он такой агрессивный, обычно он лапочка, а сейчас рецидив на носу. Волк всегда злится, когда у него спина болит, — пояснил Табаки новенькому, хотя его это, в общем-то, нисколько не беспокоило. — Давайте спать? — внезапно предложил Лэри, который во время попытки Волка отыскать виноватого в неправильном использовании гитары сменил множество оттенков от бледного-голубого до светло-зеленого, и тут же забился в промежуток между матрасом и стеной, накрывшись с головой и постаравшись больше не отсвечивать. Новенький заметил это, и очень удивился. Слепой, прежде чем Волк успел зацепиться взглядом за Лэри, перетянул внимание на себя, понимая, что вместо настоящего виновника может получить сам. Видимо, не зря его выбрали вожаком. Поначалу парню это казалось странным: незрячий астеник с эмоциональным диапазоном каменного изваяния — и вдруг вожак. Но теперь он понял, что такое решение было вполне справедливым. Оставалось надеяться, что и наказывает Слепой тоже по совести, а не как Волк — первого попавшегося под руку. Постепенно все действительно начали затихать и укладываться. Слепой с подоконника перебрался на свой лежак, Черный потушил ночник, убрал книгу и отправился в умывальную, Горбача не было слышно с самого возвращения из столовой. Толстый обсасывал край своего одеяльца и негромко гудел. Табаки помог Сфинксу снять протезы, потом тот сбил об изножье кеды, и на этом его приготовления ко сну закончились. Сам же Шакал расположился с краю от новенького, начав неспешно заворачиваться в кокон из одеял, на что парень смотрел с некоторым изумлением, похоже, не догадываясь, что в постели можно еще и так извращаться. Сам он хотел устроиться на боку, но с одной стороны раздражающе возился Табаки, с другой — через одно пустующее место — лежал Сфинкс, от одного взгляда на которого новенькому стало не по себе. В итоге он лег на спину и уставился в потолок, рассматривая пришпиленного к нему желтого воздушного змея, попутно размышляя обо всем, что произошло за день, и о том, что еще успеет случиться после. Радио что-то успокаивающе бормотало, так что парень и сам не заметил, как погрузился в расслабляющую полудрему. После множества ночей, проведенных в Могильнике, крепко заснуть в спальне, полной других людей, было весьма проблематично, но усталость все-таки взяла свое, и не подчиниться ей было бы, по меньшей мере, глупо. Правда, долго так пролежать не удалось. Новенького разбудил Волк, лезущий на свое место. И хотя он старался производить как можно меньше шума, парень, обладающий достаточно чутким слухом, не смог не проснуться. — Извини, — процедил Волк, заметив, что тот смотрит на него сквозь полуопущенные ресницы и тщетно пытается удержать ускользающую дремоту. — Я не принцесса, — хриплым шепотом сообщил новенький. Сейчас, под покровом ночи, в неверном свете красного китайского фонарика, висящего над общей кроватью, Волк не казался таким уж грозным и страшным. Скорее, он был вымотанным и уставшим. А еще новенький догадывался, что, даже если Волк снова разозлится, повышать голос все равно не станет — остальные же спят. — Что? — переспросил он, не шибко понимая, о чем речь. — Ты несколько раз назвал меня принцессой. Я не принцесса, — повторил парень, хмурясь. Его лицо приобрело воинственное выражение и, если бы Волку было до этого хоть какое-то дело, он бы поостерегся возражать. — Не хочешь быть принцессой, значит, будешь графом. Или бароном. Или лордом. Точно, лордом, — Волк потянулся и широко зевнул, а потом коротко глянул на новенького. — Теперь тебя зовут Лорд. А я — твой крестный, нравится тебе это или нет. Договорив, он криво усмехнулся, нагло подмигнул растерянному парню и, повернувшись к нему спиной, умудрился заснуть раньше, чем тот успел хоть как-то отреагировать на такую внезапную новость. Он еще какое-то время провалялся, сверля взглядом затылок Волка, а потом перевернулся на другой бок, тут же наткнувшись на светящиеся любопытством, широко распахнутые глаза, следящие за ним из одеяльного гнезда. — Не спится, — резко бросил новенький в ответ на незаданный вопрос и надменно вскинул подбородок, мол, не хватало еще оправдываться перед всякими, на что Табаки тихо хихикнул, кивая. — Скоро привыкнешь, — он немного помолчал, а потом добавил, улыбаясь от уха до уха, — Лорд. До самого утра ничто больше не тревожило его сон.