Ночь новогодняя в горах Кругосветных

      Каждый год в зимнее солнцестояние мы всей компанией вырываемся на горячие источники. Конечно, находятся гоняющиеся за новомодными веяниями дураки, празднующие наступление нового года в день первого посева, но мы-то — господа старой закалки, нас весной не проймёшь, мы точно знаем, что новый год приходит с рассветом после самой долгой ночи. Орлы нас поддерживают — и каждый год исправно переносят через Кругосветные Горы, где нет вечного лета, где солнце ходит как положено самым могущественным волшебством — законом природы. Там, на сернистом плато, в защищённой от ветра каменной чаше мы бдим ночную вахту вокруг сине-зелёного костра, пьём яблочное вино, едим что жёны в корзинку положат и встречаем новогодние рассветы. Мы — это глава рудокопов, Ружеро, старейшина Прем Кокус, ваш покорный слуга Лестар и недавно присоединившийся к нашей компании молодой Урфин. О нём и будет эта история.       Не знаю, что они не поделили с орлом, но тот, едва только услышав, кого ему придётся переносить через горы, нахохлился, будто петух после дождя. Потом всё же согласился взять Урфина на спину, но в облаках у самых пиков то ли заблудился, то ли нарочно свернул не туда, да и приземлился в трёх отрогах от нужного. Ровнёхонько под двумя пришельскими летучими машинами. Скинул седока на щебень, да и был таков.       Урфин-то первый раз был, не сразу понял, что оказался не там, где надо. Ш-шух в одну сторону, ш-шух в другую, вроде как нашёл источник, а нас и нет. А темнеет быстро, на высоте холод уже. Ну, он одежду скинул, меж камней припрятал вместе с корзиной, да и нырнул по самую шею в горячую воду. Тут-то ночь горы и накрыла. То есть пики-то ещё светятся, а в чаше уже хоть глаз выколи. Ну, и пришельцы тоже решили не лететь на ночь глядя, а спуститься к теплу и переждать ночь. Им, поди, тоже было интересно, отчего в то же время по ту сторону гор ещё летний день, а по эту — зимняя ночь.       Спустились они ровнёхонько напротив того места, где Урфин отогревался, ну, и тоже разделись до исподнего и засели в воду. Двое рядышком, третий чуть поотдаль от них, да к Урфину ближе. Урфин в темноте не разглядел, кто с той стороны сидит, и окликнул ближайшего.       — Старина Лестар, это ты там кости старые греешь?       Тот пододвинулся ещё ближе и откликнулся шёпотом:       — А что, если нет, огородник?       Тут Урфин и сообразил, что не мы это. Нет у нас такого говора. Арзаки-то мягко говорят, будто нитью шёлковой слова вышивают.       — Друг Ильсор, ты каким чудом тут?       — Да вот, за образцами вылетели, хотели до темноты успеть, а как сюда добрались, тут уже ночь почти. Кау-Рука чуть удар не хватил, когда туда-сюда через пики перелетел. Сказал, надо остаться и замерить, сколько ночь по эту сторону гор длится.       — Ну, это всем известно: ночь длится до рассвета, — ответил Урфин, пытаясь угадать, кто же тот третий, что сейчас рядом с Кау-Руком спорит уже так громко, что по эту сторону слышно. Долетавшие слова были сплошь неизученными, но резкий тон, пусть и искажённый стенами чаши, сомнений в их назначении не оставлял.       — Чего кричит-то?       — Мон-Со хотел остаться в вертолёте, так штурман его за шиворот вытащил и карту-ключ отобрал.       — Весёлая ночка нас ждёт.       Припасённые в корзинке фрукты и поднимающийся над источником горячий пар несколько примирили возмущённого Мон-Со с желанием напарника просидеть всю ночь в горах. Тем более что созвездия здесь тоже отличались от тех, что светили сейчас над Диавоной. Лет эдак на тысячу, а то и более. Урфин объяснял аномалию волшебством, но поскольку изъясняться приходилось в основном через Ильсора, Мон-Со был уверен в том, что искажение — это последствие научных экспериментов, уничтоживших большую часть местного населения, а оставшихся отбросивших в развитии на полтора десятка веков. Подобное объяснение его вполне устраивало.       Ели при свете электрического фонаря. Пили много; особенно усердствовал Ильсор, которому приходилось говорить втрое больше, чем каждому другому собеседнику.       — Скажи, землянин Джюс, как ты столь быстро добрался сюда от своего дома? — поинтересовался Кау-Рук. — Я не видел в твоём дворе вертолёта.       Урфин смутился. Объяснять свои отношения с гигантскими орлами ему не хотелось, равно как и рассказывать, что где-то недалеко находятся трое уважаемых управителей — одни, без охраны. С менвитов сталось бы поднять вертолёт и обрыскать мощным фонарём каждое ущелье, каждую впадинку в стремлении захватить столь значимых для своих народов людей.       — Ильсор, наплети им что-нибудь столь же запутанное, как про звёзды, а?       Теперь настала очередь Ильсора смущаться.       — Знаешь, даже я затрудняюсь объяснить, как можно перемахнуть через всю страну — с северо-запада на восток — за несколько часов, что прошли со времени твоего визита в лагерь, не имея доступа к летательному аппарату или технологии мгновенного перемещения, над которой вот уже второе десятилетие бьются лучшие учёные у меня на родине.       — Снова «волшебство»? — внезапно спросил Кау-Рук напрямую, и Урфин понял, что попал в переплёт — значение этого слова менвит явно знал.       — Так и есть, — коротко ответил Урфин, сделав вид, что полностью увлечён поглощением яблока, и чуть не поперхнулся, когда Кау-Рук ему подмигнул и чётко выговаривая слова принялся объяснять Мон-Со, что ушлый землянин небось торгует не только с ними, но и с великанами, — иначе зачем ему такой огромный сад-огород, — а в способности великанов быстро бегать с Джюсом на плече сомневаться не приходится.       — Это не переводи, — добавил Кау-Рук в конце, обращаясь к Ильсору. — Пусть думает, что мы уважаем его тайну.       Тут Урфин и смекнул, что его не только раскусили, но и прикрывают. Конечно, сразу же доверять странному менвиту он не начал, но решил присмотреться к нему более внимательно.       Ночь всё длилась и длилась. Мон-Со выбрался из воды, отошёл подальше, чтобы не слышать разговора, и уснул, завернувшись в спальный мешок. Ильсор украдкой зевал, но стоически делал вид, что переводит. Кау-Рук демонстрировал угрожающие безопасности Волшебной Страны знание языка и понимание ситуации.       — Наш дорогой верховный грабитель, — слова Кау-Рук всё же путал, но делал это так изящно, что Урфина даже не тянуло его поправлять, — как-то обмолвился, что единственное умение порабощать чужую волю ещё не делает менвитов настоящими волшебниками. Кажется, я единственный живой свидетель той обмолвки, да и меня он отослал. Так вот, возвращаясь к волшебству. Хотелось бы мне знать, что оживило деревянных людей, столь слаженно атаковавших нас? Или кто.       — Как верно заметил ваш правитель, единственное освоенное умение ещё не делает кого-то волшебником, — пробурчал Урфин. — Особенно когда средство ограничено, — добавил он совсем уж тихо.       — Армия не чувствующих боли и почти неуязвимых солдат способна на многое. Как получилось, что их создатель не захватил всю окружённую горами территорию?       — Дурак был.       Урфин усмехнулся: теперь память о прошлых поражениях не причиняла былой боли, но эта зрелая мудрость далась непростой ценой.       — Огород тебе они вспахивают?       Да уж, кто не был дураком, так это Кау-Рук. Мигом сообразил, что к чему. Из него бы вышел опасный противник, но Урфин угрозы почему-то не чувствовал.       — Ответь мне, Ильсор, что это он всё расспрашивает меня, а о себе не рассказывает.       — Я диву даюсь, что он вообще разговаривает. Обычно только язвит на собраниях и указания даёт, если требуется. Простите, мой полковник, но так и есть.       — Моя наливка и не таким молчунам язык развязывала. Как-то, помню, на пень пролил, так он мне семь с половиной дней рассказывал свою жизнь — от того момента как росток проклюнулся, до того, как дерево срубили. И дальше бы говорил, да тоска на него напала.       Ильсор рассмеялся, запрокинув голову, и углядел наверху что-то явно интересное.       — Светает.       Утро в горах почти всегда внезапно. Сначала ярко расцветают снежные вершины, потом ты моргаешь, щурясь от яркого отсвета, а открываешь глаза вновь — и вот уже весь склон освещён.       Урфин только и успел, что вытереться и одеться, как сверху зашумело, накрыло огромной тенью, и когтистые лапы подхватили его за плечи. В следующий раз коснулся ногами земли он уже на нужном плато — аккурат рядом со мной. Ох и ругался — корзинка-то у пришельцев осталась.