Mutter.

Die Tränen greiser Kinderschar Слёзы множества старых детей, Ich zieh sie auf ein weises Haar Нанизываю их на поседевший волос, Werf in die Luft die nasse Kette Подбрасываю эту влажную цепь в воздух Und wünsch mir, dass ich eine Mutter hätte И желаю, чтобы у меня была мама. Keine Sonne die mir scheint Для меня не светит солнце, Keine Brust hat Milch geweint Нет груди, что вскормила бы меня молоком, In meiner Kehle steckt ein Schlauch В моем горле – трубка. Hab keinen Nabel auf dem Bauch На моем животе нет пуповины. (с) Rammstein - Mutter ***** Единственное воспоминание, что хранит память Чанёля о его матери, это ощущение тепла ее рук, крепко прижимающих сына к себе. Руки большие и удивительно мягкие, и тело Чанёля кажется крошечным по сравнению с ними. Ведь он грудной младенец, который совсем недавно открыл глаза и испустил свой первый вздох. Он чувствует, как мама прижимает его к себе, ощущает, как его плоть омывают волны тепла. Мягкого, нежного тепла, которое можешь почувствовать только от прикосновения материнского тела. За все семнадцать лет своей жизни он не видел мать ни разу. Будучи совсем ребенком, он понимал, что что-то в этом неправильно. Потому что у всех его друзей: у Чондэ, у Кенсу, у Сехуна были мамы, красивые, улыбающиеся и пахнущие чем-то очень вкусным. Они читали им на ночь сказки, они ругали их за провинности, они обнимали их, прижимая к себе тонкими теплыми руками. А у Чанёля был только папа. Хороший, добрый папа, замотанный чересчур нервной и напряженной работой. Лет в пять он набрался храбрости и спросил отца о матери. Тот нахмурился и посмотрел на Чанёля так, что тот понял: больше таких вопросов задавать не стоит. Отец сказал, что его мать исчезла. Не умерла, не уехала от них, не создала другую семью, а именно исчезла. Так, как тает серый февральский снег с первыми весенними лучами солнца или рассеиваются на ветру белые споры одуванчика. Будто кто-то с небес стер ее из этого мира, оставив Чанёлю одно-единственное воспоминание о ней. Чанёль пытался найти ее могилу, но безуспешно. Чанёль перерыл архивы в поисках малейшего упоминания о ней, но бесполезно. Чанёль не видел ее никогда в своей жизни, но нуждался в ней больше всего на свете. Потому что когда-то давно она подарила ему жизнь. Она взяла его, крошечного, только что появившегося из ее утробы и прижала к себе теплыми руками, убаюкивая и даря нежность и заботу. Она – главное доказательство того, что Чанёль живой и настоящий. Пак Чанёль не мечтал о крутых тачках, красивых девушках или престижной работе. Чанёль больше всего на свете хотел еще раз обнять свою маму. Хотя бы на мгновение. ***** - Ты меня бросаешь?! Девушка смотрит на него в упор широко распахнутыми глазами, в которых застыли слезы разочарования и обиды. Чанёль закуривает сигарету и говорит безразличным голосом: - Прости. Ты мне просто не подходишь. - Как, как не подхожу? – Она плачет, размазывая по лицу яркий макияж и судорожно всхлипывая. – Я думала, что я для тебя что-то значу. Я же… - Она подходит к Чанёлю и утыкается влажным лицом ему в грудь. – Ты же стал моим первым мужчиной, оппа… Она плачет так искренне и безнадежно, что у Пака разрывается сердце. Он хочет прижать ее к себе, сказать что-нибудь ободряющее, но не может. Потому что он даже не помнит ее имени. Единственное, что он о ней знает, что ее тело горячее и влажное, но не такое теплое, как у матери. Он отчаянно жаждет чужих объятий. Одна девушка сменяет другую, каждая из них, очарованная его бунтарским обаянием, прижимается к нему вплотную, обвивая сильную шею тонкими руками. И каждый раз Чанёль с замиранием сердца ждет, когда кто-то из них сможет его согреть. Тогда сердце, измученное застарелой болью, застучит быстрее, и он наконец-то избавится от навязчивого образа, который является ему каждую ночь во сне, заставляя просыпаться с утра с влажными от слез глазами. Но бесполезно. На мгновение тело будто бы отогревается, чтобы потом вновь наполниться тоской. Девушка молча плачет у него на груди. Чанёль мягко отстраняет ее и твердой походкой выходит из комнаты. На пороге он слышит сдавленный прерывистый шепот: - Почему ты такой жестокий и злой? Разве твоя мама не говорила тебе, что нельзя так обращаться с девушками? Что им от этого может быть больно?! На мгновение Пак замирает. Затем хмыкает и говорит спокойным голосом: - У меня нет матери. Он с силой пинает ногой тяжелую дверь и выходит из комнаты. Спускается по лестнице, нашаривая в кармане пачку сигарет и чувствуя, что сердце сжимается от болезненного спазма. Когда он выходит из подъезда, будто в каком-то плохом драматическом фильме, на улице идет дождь. Чанёль, одетый в легкую футболку, ежится и, обхватив себя руками, садится на холодную, мокрую от капель дождя лавочку. Ливень хлещет как из ведра, сигарета во рту тлеет, а на грязную мостовую падает серый пепел. Чанёль бросает окурок на асфальт, хотя знает, что так делать нельзя. Он много делает в жизни такого, чего делать не положено. У него проколоты правая бровь и язык, в ушах висит целая гроздь разномастных сережек, и даже оба соска пробиты пирсингом. На спине Чанёля выгнулся готовый к атаке огненный дракон, на предплечье вытатуирована цитата из Евангелия, а под самым сердцем Пака кроваво-красными чернилами мастера написано одно-единственное слово. Самое важное и драгоценное для каждого ребенка. Чанёль знает, что он испорченный. Что он жестокий, холодный и бесчувственный. И порой ему становится страшно, ведь вдруг мама покинула его из-за этого? Из-за того, что он был недостаточно хорошим сыном. А еще ему до боли хочется, чтобы мама отругала его за отвратительный внешний вид. Чтобы она обняла его своими теплыми и мягкими руками, скрывая от ледяного, пронизывающего насквозь дождя. Чтобы она стерла выступившие на глаза горькие слезы и забрала из ноющего сердца холодную тоску. ***** Он пронзительно всхлипывает и затихает. Чанёль с садистским удовольствием наблюдает за тем, как стекает по красиво очерченным губам теплая кровь. Бэкхён смотрит на него мутными глазами и дышит тяжело, прерывисто, сжимая дрожащими пальцами ноющее плечо. Пак хватает его за шею и низко смеется: - Что ты уставился на меня, недоразвитый уебок? Что, больно тебе? Больно, ничтожество? Ну, давай же, дай мне отпор! На мгновение глаза Бёна вспыхивают огнем, и он с видимым усилием бьет Пака в грудь. Удар практически не ощущается, и Чанёль презрительно щурится: - Это все, на что ты способен? Свои слова он сопровождает сильным ударом под дых. Бён сдавленно стонет и оседает на колени, прижимая руки к животу. Он смотрит на Пака снизу вверх повлажневшими, расширенными от боли глазами, отчего душа наполняется отвратительно липким удовлетворением. Бён Бэкхён – его одноклассник, хрупкий, невысокий, с большими карими глазами и удивительно красивым личиком. Таким, которое бы намного больше подошло девчонке из сопливой дорамы, а не почти восемнадцатилетнему мужику. Чанёль знает его с самого детства и ненавидит всеми фибрами души. Регулярно он оттаскивает слабо сопротивляющегося Бёна на задний двор их престижной гимназии для мальчиков и с наслаждением избивает. Так, что на молочно-белой коже расцветают уродливой вязью синяки, а тело становится слабым от многочисленных болезненных ушибов. Одноклассники знают, но ничего не делают, потому что боятся. Татуированный, высокий и широкоплечий Пак Чанёль напоминает дикого зверя, который в любой момент готов напасть и разорвать тебе глотку голыми руками. Родители Бэкхёна знают о том, что их сын регулярно подвергается нападкам, и уже не раз писали жалобы в школу, грозясь запрятать Чанёля в колонию для малолетних преступников, если он не прекратит. Учителя знают, но ничего не делают, потому что жалеют. Жалеют трудного подростка Пака, которому так не хватает материнского тепла и заботы. Ведь даже в графе «родители» в официальных документах Чанёля стоит прочерк вместо имени матери. Пак пинает слабо стонущего Бэкхёна и прикрывает глаза, пытаясь выровнять сбившееся дыхание. Чанёль ненавидит Бэкхёна потому, что тот покорно забирает себе его бесконечную, не утихающую ни на секунду боль, терпя многочисленные ушибы и увечья. Чанёль ненавидит Бэкхёна потому, что он слишком смазливый. Слишком веселый, слишком открытый, слишком ярко и заразительно улыбающийся. А еще у него есть мама. Такая же красивая, как и сам Бён, с длинными каштановыми волосами. Чанёль хотел бы, чтобы его мама была похожа на нее. ***** Она снится ему каждую ночь. Он чувствует биение ее сердца, ощущает, как ее теплые руки бережно и нежно прижимают его к себе, а губы шепчут что-то такое, что он еще не может понять и осознать. Но Чанёль знает, что эти тихие слова наполнены любовью. Он протягивает к ней руки и кричит, чтобы она его не оставляла. Что он будет хорошим, самым лучшим, что он любит, любит ее больше всех на свете. - Мама! Не оставляй меня, мама! Она прижимает его к себе в последний раз и исчезает. Чанёль просыпается и долгое время сверлит повлажневшими глазами потолок, прижав ко рту дрожащие ладони. А что, если он ненастоящий? А что, если мамы никогда и не было, и те воспоминания – это всего лишь игра его больного воображения? Он дефектный. Он не такой, как другие дети. У него прочерк в документах на месте имени матери. А вместо сердца – зияющая кровоточащая дыра, с каждым днем становящаяся все шире и глубже. Чанёль мечтает, что когда-нибудь она вернется. Прижмет его к себе и скажет, что любит его, еще с той самой минуты, как она выпустила его на свет из утробы. И тогда он сможет поднять глаза и наконец-то увидеть ее лицо. И задать ей тот самый вопрос, который шептал во сне все эти годы: - Мама… Почему ты оставила меня, мама? ***** - Не трогай меня! Не трогай меня, пожалуйста! Бэкхён сдавленно всхлипывает и пятится назад, упираясь спиной в широкую кирпичную стену. Чанёль подходит к нему неторопливой, немного вальяжной походкой и смотрит на него исподлобья. - Смотрите-ка, у кого-то прорезался голос, - хмыкает он, с наслаждением наблюдая за тем, как карие глаза Бёна наполняются безнадежным ужасом. Пак упивается чужой болью. Он дышит ею, он жадно впитывает ее нутром, он с силой разбивает костяшки о чужое лицо, чувствуя, как его собственная сердечная боль ненадолго утихает и перестает истязать сердце ядовитыми клыками. Боль Чанёля похожа на хищного зверя. Она пожирает его изнутри, забирая все хорошее, что рождается в его душе, оставляя после себя лишь пустоту. Он пытается заполнить ее чужими эмоциями, но вместо этого чувствует тоску. Бэкхён вскрикивает и неожиданно с силой хватает Пака за лацканы пиджака и тянет на себя. В каком-то отчаянном порыве, он обхватывает Чанёля за шею и стискивает слабыми тонкими руками. Пак в ответ лишь хохочет, понимая, что это глупо. Он намного превышает габаритами субтильного Бёна, который явно напрашивается на то, чтобы его впечатали смазливым личиком прямо в стену. Его смех обрывается, когда Чанёль понимает, что руки Бэкхёна теплые. Жар распространяется по всему его телу, заставляя дикого зверя в груди испустить отчаянный вой и выпустить из ядовитых клыков бешено бьющееся сердце. Бэкхён ожидает удара, но ничего не происходит. Вместо этого Пак обмякает в его руках, испуская сдавленный вздох. Бён чувствует нарастающую панику и пытается отстраниться, но неожиданно Чанёль хватает его руками за плечи и поднимает лицо. Его глаза наполнены такой безумной паникой и тоской, что Бэкхён вздрагивает и стискивает его шею сильнее, чувствуя острую жалость. - Не отпускай меня, - неожиданно шепчет Чанёль и сдавленно всхлипывает. – Обними меня сильнее… Пожалуйста… Он оседает на колени и тянет за собой застывшего Бёна. Бэкхён неловко садится на грязный асфальт и чувствует спиной холодную кирпичную стену. Он морщится от боли в разбитой груди и неуверенно поглаживает вцепившегося в его пиджак Чанёля. И вздрагивает, когда понимает, что Пак плачет навзрыд. Чанёль прижимается к Бэкхёну всем телом, отчаянно пытаясь не упустить хотя бы крохи того живительного тепла, которые дарят ему руки Бёна. Такие тонкие, хрупкие, удивительно нежные. Почти такие же, как у … - Мама… - шепчет Чанёль, сбиваясь практически на вой и в бессильном исступлении вбивает кулак в стену. – Мама! ***** - А ты знаешь, кто ты? Бэкхён щурит мутные от наслаждения глаза и смеется, вцепляясь в выкрашенные в вишневый цвет волосы Чанёля: - Ты ебанный педик. А педик ты потому, что у тебя нет матери. Он хмыкает и глухо стонет, когда Чанель грубо прикусывает кожу на внутренней стороне его бедра, оглаживая пальцами нежно-розовые соски. Пак обхватывает губами влажную от смазки головку и ведет головой вниз, глядя на тяжело дышащего Бёна влажными от выступивших слез глазами. Тот стонет и хватает побледневшими от возбуждения пальцами тонкую простыню, но продолжает говорить: - У… многих парней… Которые выросли без матери, проявляются гейские наклонности. Понимаешь, им не хватает женщины перед глазами, и у них не формируется правильное видение семьи. Вот они и вырастают дефективными и больными шизофрениками. – Пальцы Бёна грубо тянут Чанёля за волосы. – Такими же выродками, как ты. Каждое слово Бэкхёна отзывается в его теле болезненным спазмом. Чанёль обхватывает член Бёна у основания и, лаская языком головку, начинает ритмично двигать по стволу ладонью. Их отношения являются идеальным случаем для опытного психиатра. Бэкхён ненавидит Чанёля за всю ту боль, что он причинил ему за долгие годы, и, зная его слабое место, с видимым удовольствием нажимает на больные точки, доводя его до отчаяния. Бэкхён называет его «выродком», «ошибкой природы», «уродом», но практически каждый день покорно отдается ему, царапая ногтями алого дракона на широкой спине Чанёля. Пак ласкает каждый сантиметр белоснежной мягкой кожи, зализывая языком созданные им самим шрамы и отметины, целуя тонкие ключицы, плоский живот и заглатывая чужой влажный член практически до самой глотки. Потому что он нуждается в Бэкхёне. Он нуждается в его тепле и объятиях больше, чем в кислороде. Без воздуха Чанёль умрет от асфиксии, испустив последний вздох. Без Бёна он вновь останется один на один с ледяной болью и преследующим его воспоминанием. Бэкхён вскрикивает и выгибается на подушках, кончая Чанёлю в рот. Пак слизывает с губ липкую сперму и тянет обмякшего Бэкхёна на себя. Бён не любит, когда его растягивают. Поэтому Чанёль вгоняет в анус сразу два пальца и, огладив чувствительные стенки, практически сразу вытаскивает пальцы, приставляя к входу собственный возбужденный член. Бэкхён обхватывает его шею влажными от пота теплыми руками, Чанёль подается вперед, входя наполовину. Он толкается в Бёна и хочет кричать от того, насколько ему хорошо. Жар наполняет его нутро, заполняет собой пустоту в душе, и Чанёль чувствует, что он живой. Он настоящий. Бэкхён насаживается на его член, прижимая к себе как можно крепче, и шепчет пересохшими губами: - Дефективный… Потому мать тебя и оставила… Потому ты и такое ничтожество… Потому ты и обожаешь причинять боль другим… Выродок, выродок! Пак задыхается и хватает влажными пальцами узкие бедра, вгоняя свой член в Бёна до предела. Бэкхён стонет в голос, расцарапывая спину Пака в кровь и оставляя на ней уродливые борозды. Их отношения приносят обоим только боль. Бэкхёну больно оттого, как грубо и нетерпеливо имеет его Пак, втрахивая в пружинящий матрас и заставляя ударяться затылком об спинку кровати. Болят многочисленные синяки и ушибы, оставленные твердыми кулаками Чанёля, болит душа Бёна, когда он видит наполненные тоской и отчаянием глаза самого главного своего мучителя. - Знаешь, почему дети часто бывают такими жестокими? Потому что им не хватает родительской любви. Чанёлю больно оттого, что слова Бэкхёна бьют по самым слабым местам. Оттого, что он смотрит на покрытое уродливыми отметинами хрупкое тело и ненавидит себя за то, что он такой глупый и ничтожный. Настолько, чтобы сотворить такое с Бэкхёном. Чанёлю больно оттого, что он не может обойтись без тепла Бёна. Что он смотрит в чужие, наполненные презрением и злобой глаза и хочет увидеть в них совершенно другие чувства. Когда Чанёль с Бэкхёном, он разбит. Когда Чанёль с Бэкхёном, он чувствует себя живым. Когда Чанёль с Бэкхёном, он думает только о нём. И почти не вспоминает о матери. ***** - Тебе не кажется, что для твоего возраста такое количества пирсинга – это ненормально? Бэкхён осторожно проводит рукой по широкой груди Чанёля, касаясь проколотого соска. Дыхание Пака сбивается, и он тихо отвечает: - Не кажется. Каждый раз, когда мне становится особенно плохо, я беру и делаю себе очередной прокол. - Тебе нравится причинять боль не только другим, но и себе? – Бэкхён опирается на локоть и рассматривает татуировку на руке Чанёля. - Когда мне становится больно физически, в голове остается лишь ощущение боли. И я не могу думать ни о чем другом, даже о том, что наполняет мои мысли всегда. – Чанёль смотрит Бёну прямо в глаза и неосознанно накрывает его ладонь своей. – Так становится легче. Бэкхён вздрагивает и спешно одергивает руку: - А здесь что у тебя написано? – Он прищуривается и смотрит на надпись на левой стороне груди Пака. Чанёль закусывает нижнюю губу и откидывает голову на подушку, прикрывая глаза. Наконец он выдыхает, тяжело, будто готовясь пробежать многокилометровую дистанцию, и отвечает: - Mutter. - Как? – непонимающе переспрашивает Бён. - Mutter, - повторяет Пак. – «Мама» по-немецки. Услышал один раз где-то, и мне так понравилось, как звучит. Он неосознанно хватает себя за плечи, будто пытаясь согреться, и ежится, зажмуриваясь. Затем выдыхает и снова говорит: - Mutter, Okaa-san. Mother, Maman. Umma. Мама. Знаешь, на каком бы языке, ты ни произнес это слово, оно все равно удивительно красивое. Будто наполнено теплом и лаской. И его так приятно произносить… Он поворачивается к молчащему Бёну и тихо шепчет: - Я бы хотел назвать так свою маму… Воцаряется тишина. Наконец Бэкхён ложится на подушку, закинув руки за голову, и спрашивает: - Ты когда-нибудь видел ее? Чанёль качает головой: - Никогда в жизни. – Поддаваясь порыву, он тянется и осторожно касается теплой ладони Бёна. Тот вздрагивает, но не убирает руку. - Всё, что осталось в моей памяти – это одно-единственное воспоминание о ней. Я был совсем крошечным, но почему-то я четко помню, как она меня обнимает. Я не видел ее лица, но ощущение ее тепла, ее нежности и любви… Оно настолько яркое и осязаемое, что я знаю – оно настоящее. Это была моя мама… И она меня очень любила…. Свободной ладонью Пак ведет по своей груди, пока не касается рукой красной вязи из латинских букв: - Я никогда не видел своей матери. Но, знаешь, я все равно люблю ее всей душой. И, если ее нет в моей жизни, я хочу, чтобы она навсегда оставалась в моем сердце. В моей душе. Под моей кожей. Пак замолкает и дышит, рвано, тяжело, силясь справиться с горьким комком в горле. Молчит и Бэкхён, который смотрит на него в упор потемневшими глазами. Неожиданно он резко подается вперед и прижимает Чанёля к себе. Пак давится воздухом и осторожно опускает ладони на худую спину Бёна. - Бэкхён… Что-то рвется в его груди, и Чанёль вздыхает, легко и свободно. - Заткнись, - шепчет Бён, борясь с подступающими слезами и вцепляясь пальцами в широкие плечи. – Просто заткнись… ***** Он целует Бэкхёна, касаясь ладонью мягких каштановых волос, нежно проводя пальцами по изгибу тонкой белоснежной шеи. Бён стонет в поцелуй и стискивает его теплыми руками. Чанёль плавится, сгорает от его прикосновений, он цепляется за Бёна и телом и душой, но умом понимает, что так нельзя. - Нет, Бэкхён. – Он с видимым усилием отстраняется и качает головой. – Нет. Бён непонимающе смотрит на него расширившимися глазами. Чанёль мягко гладит его по волосам и, рвано выдохнув, говорит: - Я так больше не могу. То, что между нами происходит, делает больно и тебе, и мне. Бён пытается что-то сказать, но Чанёль качает головой: - Не надо, Бэкхён. Не надо. Я и так был трусом и пытался спрятаться от собственной боли, причиняя ее тебе. Но больше… - Он запинается. – Я не могу больше заставлять тебя страдать. Сердце стучит так быстро, будто вот-вот вырвется из груди. Чанёль задыхается от этого нового, незнакомого ему чувства и, поддавшись захлестнувшим его безумным эмоциям, порывисто обнимает Бэкхёна. - Я… я… Он так много хочет ему сказать, но не знает, как можно выразить это словами. Вместо этого он прикрывает глаза и позволяет себе в последний раз почувствовать тепло тела Бёна. Наконец он отстраняется и громко говорит: - Уходи. Некоторое время Бэкхён молча смотрит на него в упор. Наконец он поднимается на ноги и медленно идет к выходу из комнаты. Чанёль обхватывает колени руками и ежится. Без Бэкхёна моментально становится холодно и пусто. Так, как не было уже давно. Редкие, но такие заразительные улыбки Бёна, предназначенные для него. Его большие, удивительно яркие карие глаза, в которые Чанёль мог смотреть бесконечно. Его теплые руки, избавившие его от ночных кошмаров и подарившие его душе покой. Больно. Без мамы так больно. А без Бэкхёна еще больнее… Внезапно он слышит быстрые шаги и видит, как Бэкхён садится на его кровать. Минута – и Чанёль давится воздухом, чувствуя, как Бён прижимает его к себе, касаясь губами всклокоченной макушки. - Эй, Пак Чанёль, - голос Бёна дрожит, – я не могу заменить тебе твою мать, как бы сильно я ни старался. Но… - Он выдыхает и шепчет: – Но я могу любить тебя так же сильно, как любила бы она. Чанёль неуверенно поднимает руки и кладет их на сгорбленную спину Бёну, притягивая его ближе. Он чувствует, как душу переполняет безграничное, всепоглощающее счастье. - Я… - начинает он, но вновь не знает, как сказать. Как выразить словами переполняющие его безумные чувства. - Я знаю. - Он видит, что Бэкхён улыбается. – Я знаю, что ты тоже любишь меня, идиот. ***** Он с любовью оглаживает узкие бедра, подаваясь вперед и толкаясь пульсирующим членом как можно глубже. Бэкхён глухо стонет и утыкается лицом во влажное от пота плечо, сжимая пальцами простынь. - Черт возьми, как хорошо… Чанёль ухмыляется: - Все-таки ты мазохист. Почему тебе больше нравится, когда я трахаю тебя практически насухую? Так же больнее! - Зато… я… чувствую тебя намного ярче… - с трудом выговаривает Бён и подается вперед, мягко целуя его в губы. Чанёль берет его за руки, переплетая их пальцы. Ведет ими от собственного напряженного живота, к груди. - Видишь? Бэкхён приподнимает бровь и отвечает: - Твои пирсингованные соски я видел и не раз. Зачем ты… - Посмотри ниже, - перебивает его Пак и опускает их ладони ниже, на левую сторону груди. Бэкхён замирает. На коже, прямо на том месте, где гулко и прерывисто бьется сердце Чанёля, красными чернилами нанесена острой иглой мастера татуировка. Только теперь вместо одного слова там вытатуированы целых два. Mutter – уже знакомое Бёну слово, означающее «мама» на немецком. Второе – его собственное имя. - Люди, которых я люблю больше всех на свете. - Чанёль наклоняется к нему и шепчет прямо в пересохшие губы: – Я хочу, чтобы они были навечно со мной. Под моей кожей. В моей памяти. В моем сердце. Бэкхёну больше всего на свете хочется разрыдаться как сопливой девочке от переполняющих его чувств. Вместо этого он молча тянется к Чанёлю и обвивает его шею руками, прижимая к себе так крепко, как только возможно. Пак подается бедрами вперед, и Бён стонет, чувствуя, как по телу разливаются горячие волны наслаждения. Чанёль думает о том, что когда-нибудь он обязательно встретит свою маму. Прижмет к себе, так, как давно мечтал. И не будет задавать никаких ненужных, полных тоски вопросов. Вместо этого он скажет: - Здравствуй, мама. Я люблю тебя. – Затем покажет на стоящего рядом Бэкхёна и добавит: - А это мой любимый человек. Я много ему о тебе рассказывал. Бэкхён переплетет свои пальцы с его и улыбнется. Искренне и очень заразительно, а потом скажет: - Здравствуйте, мама. Знаете, Ваш сын вырос действительно очень хорошим человеком… The End.