Hаsslichkeit

Не то чтобы всё самое прекрасное было таковым под определённым расстоянием от тысяч взглядов, и не то чтобы оно было таковым – прекрасным – в свете софитов, затмевающих гниющее изнутри уродство. Мы смотрим на картину и думаем, что она, определённо, идеальна; настолько искусно выполненная, что как ни посмотри – придраться не к чему. Да-да, сейчас я скажу, что вблизи отчётливо видно, как потрескалась краска, какими неровными мазками кистью наложена задумка на холст и какая она, эта картина, несовершенная. Да что там, совсем отвратная. Так и луне, чтобы быть прекрасной, нужно быть в сотнях тысяч километров от людей, рассыпавшихся неопределённым созвездием по всей Земле. Будь она ближе, будь она хотя бы застрявшим в облаках шаром, и мы бы не признали в ней луну. Болтающаяся в атмосфере белая картофелина. Даже волкам было бы стрёмно выть на этот подозрительного рода шар. Ладно. Эти мелочи я рассказал для того, чтобы вам было гораздо проще ответить на вопрос. Не улыбайтесь абсурдности; между прочим, иногда она гораздо красивее, чем та самая луна или потрескавшаяся краска на картине. Ваша любовь – пошлая, безнадёжная, растрескавшаяся по швам, эдемовский уголок в прогнившей пустыне – так вот, эта самая любовь – не раскалена ли она под ослепляющим светом тех самых софитов до сыплющейся в глаза сияющей пыли? Я скажу проще – если бы вы увидели ангела, стандартного ангела с пушистыми крыльями, в белом одеянии и с дежурной улыбкой, то вы не обманулись бы? Впрочем, меня это забавляет. Нет, не так. Это забавляет всех нас. - Ублюдок, - доносится хриплый голос Бэкхёна из гостиной. Секундой позже – звонкая пощёчина. Подобного рода представления в нашем общежитии длятся примерно так с регулярностью в пару дней, без излишеств вроде битой посуды, раскиданных шмоток, мордобоев и криков. Кто-то молча проглатывает с желчью терпкую обиду, кто-то огрызается в ответ, кто-то чересчур любит рукоприкладствовать. Некоторым, вроде меня и Бэкхёна, это прощается в силу тимолептической зависимости. Вместе с тимолептической приходит зависимость и к рукоприкладству, и каким бы нелогичным ни было молчание в ответ, всё здесь всех вполне устраивает. Сехун выходит из гостиной следом, когда Бэк скрывается в ванной. На щеках – засохшие дорожки слёз, под глазами – бессонница длиною в два года, осевшая не сходящими тёмными кругами. - Хватит ныть. Всё не так, как вы думаете. Я не вирус счастья. Не на моём позитиве держится группа чёртовых эгоистов. Я, скорее, та самая потрескавшаяся на картине краска. Близкая луна. На кухне, где ищет утешения Сехун в глотке холодной воды (к слову, которой он и питается), варит мерзко горький, словно вовсе неразбавленный кофе Кёнсу. Удивительно, но на кухню не тянет никого. Может, потому, что здесь пахнет испорченными продуктами, едкой грязью и чем-то сырым и кислым. На завтрак обычно всем хватает глотка кофе, который я бы сравнил с густой смолой. Кто-то на завтрак предпочитает воду. Может быть, помимо Сехуна, кто-то предпочитает её и на обед с ужином. Кто-то из нас питается более разнообразно – Бён Бэкхён, не умеющий сдерживать стервозность даже на сцене (впрочем, это очевидно), смешивает антидепрессанты с пивом, иногда накачивает себя какой-нибудь дрянью (если кто-то и балуется наркотиками кроме него, то тайно) и выливает чуть ли не полбанки капель для глаз в день. К едкому запаху кухни примешивается табачный дым. Чонин, заходя на кухню, не то кашляет, не то задыхается. - Слушай, - хрипит Кёнсу, постукивая пару раз сигаретой о пепельницу, - больше никогда не прикасайся ко мне. Я это ненавижу. Не смей класть на меня свои руки, ни на одном грёбаном шоу. - М, - невнятно отвечает младший через глотки воды и исчезает из кухни также неслышно и незаметно, как и обычно приходит. В четыре часа утра, после перелётов и бесконечной суматохи на записи шоу ощущение усталости опускается на плечи лёгким грузом – таким, вроде рюкзака, с которым ходишь пару дней, не снимая, и ощущаешь ноющую боль в плечах. И день ли, ночь – от сна беспрестанно раскалывается голова, ломает тело и болят глаза. Так же, как и без него. Я отхлёбываю варево из чашки Кёнсу; от кофе на языке остаётся не исчерпывающаяся горечь. Хуже, чем от таблеток. - У тебя губы потрескались, - бросаю я ему, на что Кёнсу не реагирует, слизывая сухость с подсохших ранок, а я возвращаюсь в комнату. Сегодня за стенами здания снова нужно будет выглядеть идеальным. В общежитии обыкновенно тихо. Но так мерзко тихо, что пусть лучше было бы громко. Этим приближающимся утром Сехун уходит коротать время к Тао, о чём он и не сообщает, но оставляет догадываться. О том, что он живёт в нашей с Бэком комнате, напоминают набитые его шмотками две полки в шкафу и разбросанная обувь. Вряд ли сегодня кто ещё будет спать. Толстый слой тональника клейкой смесью пропитал лицо, но скрыть гнойные раны этой бесполезной жидкостью так и не удаётся. Она похожа в своём роде на глину, только та ломается и рассыпается, а липкая косметическая смесь не может, сломавшись, будто затвердевшая глина, слететь с лица, оставив его таким же мерзким – с синяками под глазами и язвами. На умывание совсем нет сил. Бэкхён возвращается в комнату с размазанной по лицу подводкой – её, как и обычно, стирать слишком долго и нудно, проще так. Мокрые волосы небрежно подсушивает полотенцем и тихо скулит – похоже на белужий вой. - Эй, - мой голос контрастирует с тишиной. – Чего хрипишь? - Только что, - шепчет он, и его непробиваемая маска сучьего характера и резкого безразличия трескается, - весь слив был забит волосами. Это всё бесконечные перекрашивания, это всё таблетки, это всё из-за морфина, - Бэкхён захлебывается истеричными вдохами-выдохами, обрывочными всхлипами и застрявшими где-то слезами. - Зато не блюёшь кровью, как Чонин. Не застреваешь в галлюцинациях, как Сухо. Не иссыхаешь крадущейся смертью, как Сехун. Не захлёбываешься приступами удушья, как Кёнсу. И не падаешь в обмороки ежедневно. - Да, я просто составлю компанию Сехуну в ближайшем будущем. Или заем уродство абсентом, а потом не проснусь. Гнетущее молчание вновь наполнило общежитие до краёв. Бэкхён размазывал подводку по щекам, смотря в потолок, как на самую прекрасную картину, созданную исключительно искусным художником, который вряд ли бы допустил иссохшееся, потрескавшееся уродство с истечением времени. Где-то из-за приоткрытой двери в туалет слышались громкие рвотные позывы младшего. - Что у нас сегодня по расписанию? – спросил я как бы кстати, разбавляя желчные звуки своим осевшим голосом. - Фотосессия в образе ангелов.