Вечный второй

Черные кроссовки мягко ступают по гладкому, шлифованному камню. Он призывно блестит темнотой в слабом свете электрических лампочек, разбросанных по длинному коридору одиноко и тоскливо. Кристина засовывает руки в карманы и ускоряет шаг. Она быстро проходит мимо спален и тренировочных залов, рукой хватается за железо перил, и ее ноги уже стучат по лестнице. У основания каждой ступеньки горят красные фонари. Лампочки мигают ярко и режут глаза, на лицо падает алый свет, и Кристине кажется, что она вся в крови. Дурацкое освещение. Будто потустороннее. Будто нездешнее. Девушка спускается в глубину Ямы, погружаются на несколько этажей. Окон нет, но если посмотреть на наручные часы, что обхватили тонкое запястья Кристины крепкой хваткой кожаного ремешка, то можно догадаться, что начало темнеть. В десять вечера сумерки во всю наползают на город, отбрасывают причудливые тени на дома, копошатся в старых руинах, и окончательно тонут в надвигающейся тьме ночи. В такие моменты Кристина очень любила сидеть на крыше и смотреть на то, как меняется мир. Но не сегодня. Она толкает дверь и оказывается в большом зале. В разгар дня эта комната бурлит людьми. Здесь стоят голоса разной тональности, слышится смех по углам, чьи-то выкрики, шутки, иногда приказы и распоряжения. Девушка татем скользит по одной из стен, пока не доходит до двери, украшенной замысловатым рисунком — чередой китайских иероглифов, значения которых Кристина не знает. Она давит пальцами на дерево, заходит в комнату и мягко прикрывает дверь за собой, сдергивая капюшон черной толстовки с головы. Тори оборачивается на звук и так и застывает с инструментами для татуажа в руках. — Кристина? — в голосе темноволосой женщины стоит удивление. — Да, — кивает девушка в ответ. — Прости, что так поздно. Но я хочу с тобой поговорить. — А завтра никак? Ву возвращается к прерванному занятию — хлопковой тряпкой протирает свои инструменты. Бережно и тщательно. С особой любовью, как подмечает Кристина. Тори Ву любит свое дело. Это неоспоримый факт. — Нет. Я хочу поговорить сейчас. Девушка настаивает. Ей необходимо сейчас. Тогда, когда мало глаз и ушей, тогда, когда за дверью нет никого, тогда, когда кругом стоит поразительная тишина, прерываемая лишь шумом далекого водопада, свистящего над хорошо знакомой Кристине Пропастью. — Ладно, — говорит Ву и откладывает инструменты, садясь на стул и жестом предлагая Кристине сесть напротив. В голосе девушки мелькают такие настойчивые, важные интонации, что отказать ей трудно, даже невозможно. Тори видит, что Кристина взволнована и чем-то озадачена, почти озабочена. — О чем ты хочешь поговорить? — Об Эрике. Женщина резко выпрямляется. Ее глаза с азиатским разрезом становятся еще уже. Тори хмурится, на мгновение склоняет голову, а затем складывает руки на груди. — Почему со мной? Кристина мнется. Она сидит в черном кресле, сцепив руки в замок и обняв их своими коленями. Так, что костяшки трутся о кость ноги. Девушке больно. Но это саднящее чувство притупляет нервозность и волнение, сковавшие ее внутри. — Просто… — запинается. Кусает нижнюю губу. — Я подумала… — снова не получается. Слова будто не слушаются, звуки застревают в горле, скребут по его стенкам, не хотят лезть наружу. — Вы явно друг другу не чужие. — Кристина жмурится. Она — Искренняя. Привыкла говорить правду из года в год. Но никогда ей эта искренность еще не давалась так тяжело и так неудобно. — С чего ты это взяла? — голос у Тори резкий, хлесткий, практический жесткий. Девушка же начинает думать о том, что зря все это затеяла. Зря пришла сюда, зря хочет что-то узнать. — Кристина. — Интонацию Ву не повышает, но в ее тоне звучат такие стальные нотки, что собеседница осознает — Тори заинтересована и ждет ответов, которые, несомненно, получит. — Я вижу. — Наконец, говорит девушка. — Он полон ненависти, злобы, негатива по отношению ко всем окружающим. Горит таким черным пламенем, что иногда становится страшно. — Кристина произносит это столь небезразличным голосом, что Тори хмыкает. — Но к тебе он относится иначе. — Взгляд зеленых глаз на мгновение отрывается от сцепленных на коленях рук. — Едва-едва. Но я это вижу. Словно вас связывает что-то незримое, тонкое и неуловимое. Будто он чуть теплеет рядом с тобой. — Красиво говоришь, — усмехается Ву и дергает одну из прядей своих волос, начиная по одной волосинке наматывать на палец. — Зачем тебе что-то знать об Эрике? Кристина молчит. Вся подбирается, едва сжимается, не смотрит собеседнице в глаза. Тори усмехается. Ей ясно без слов. Она поняла и почувствовала, ощутила это в тоне и голосе девушки, увидела в глазах — девчонка то ли влюблена в него, то ли почти на грани этого, то ли что-то еще, но совершенно точно, что Кристина к нему не равнодушна. Молчание затягивается настолько, что тишина режет по нервам. Ву изучающим взглядом скользит по Кристине. Девушка же уже добрых полминуты рассматривает ссадины на своих костяшках, изучая их кроваво-красные засохшие линии и багровые пятна содранной кожи. — Ладно, — Тори чуть наклоняется вперед. — Что именно ты хочешь знать? Кристина поднимает глаза. Кончики ее губ едва дергаются — пытается улыбнуться, но потом тут же сгоняет с себя неуместную сейчас радость. Она бы многое хотела знать об Эрике, но пришла сюда лишь с одним вопросом на устах. — Четыре. — Ву хмурится, не совсем понимая. — Что между ним и Эриком произошло? Сегодня в столовой они чуть не убили друг друга, пока их не растащили. Тори кивает. Она видела. Уже в который раз видела подобную картину. Правда, до этого дня причина еще никогда не была в женщине. Точнее в девушке. В том Стиффе. Беатрис Приор. Дивергент. Ву прикрывает глаза на какую-то долю секунды, гоня от себя ненужные знания, словно кто-то чужой может залезть в ее черепную коробку, прошуршать листами памяти, найти на извилинах мозга верную дорогу и открыть страшный секрет той, что прозвала себя Трис. — Откуда эта ненависть? — голос Кристины доносится будто издалека, и Тори чуть трясет головой. — Эрик нахамил Трис. Хотя она сама его спровоцировала. — Трис? Спровоцировала? — Тори не верит. Видимо, она, как и все здесь, подвержена стереотипам о том, что воспитание Отречения надолго въедается в кожу и в саму суть человека. — Это была дурацкая игра. Мы забавлялись. — Кристина ловит себя на том, что оправдывается. — Отстукивали ритмы вилками, ложками по тарелкам. Это было весело. Мы просто не поняли, как это раздражало Эрика, который сидел совсем рядом. Он попросил прекратить. Трис продолжила, то ли не услышав его, то ли специально. Он взбесился. Чуть не ударил ее. Потом появился Четыре и случилась та драка. — Вот оно что, — протягивает Тори, заставшая лишь саму драку и не знающая ее причины. — Не удивляюсь. — Вдруг фыркает она. — Чтобы подраться им бы хватило и неверно сказанного слова. — Женщина на секунду опускает голову на руку, зарывается пальцами в волосы, а потом начинает говорить. Эрик и Четыре были неофитами в одной группе. Она уже тогда была одной из Бесстрашных, но перешла всего пару лет назад. Они подружились, нашли общий язык. Часто ходили вместе, шутили, прикалывались друг над другом. Все было просто, легко, по-дружески. Они были одними из самых первых среди неофитов, кто так вольготно стали чувствовать себя в новом доме, еще даже не прошедшие инициацию. Казались равными друг другу людьми, равноценными, равносильными, полновесными. И, казалось, что Бесстрашие в будущем получит двух сильных лидеров. Ибо дух лидерства клокотал в сердце каждого, цвел пышным цветом. Словно так было писано заранее. Тори Ву понравился Эрик. Это нельзя было назвать отношениями, не в том смысле, который обычно вкладывают в это слово. Ведь оба они были одиночками, таковыми и остались. Просто сошлись на время. Да и Эрик тогда чуть чаще улыбался и не источал эту извечную злобу, тьму, окутавшую его со всех сторон, струящейся черненой патокой по всему телу, с кончиков пальцев, пышущую зловонным огнем в глазах. Тогда он был чуть проще, а еще моложе. И сама Тори была моложе. Не понимала, что в его душе слишком много всего. Да и не старалась понять, в самом деле. Просто развлекалась. Потому что она знала, что их странным отношениям наступит конец. — К тому же, нам было о чем поговорить. — Улыбается Тори. — Мы ведь оба из Эрудиции, а привязанность к дому остается на всю жизнь. Странно, но возвращаться в прошлое, на годы назад, смотреть в зеркало и видеть себя более молодой, чем ты есть сейчас, ей приятно. Инициация и у Эрика, и у Четыре шла отлично. Они преуспевали, укладывали своих противников на лопатки, играючи метали ножи, стреляли на поражение. А потом произошла осечка. Такая внезапная, такая неожиданная. Тори тогда не понимала. Зато понимает сейчас. Это убило дружбу, убило то, что зарождалось в ее грудной клетке по отношению к Эрику, возможно, отчасти поменяло фракцию. По крайней мере, в глазах Ву. Эрик и Четыре были равны. Но с одной лишь разницей. Эрик был вечным вторым. Его имя всегда значилось под именем Четыре. — Тори, уйди, — произносит Макс, смотря на девушку, привалившуюся к стене тренировочного зала в небрежной позе. — Я хочу посмотреть. Пожалуйста. — Ее голос звучит иначе, чем спустя годы. Более звонким, жизни в нем больше, нет той застарелой усталости, тех знаний, которые люди зовут мудростью, что лишь отягчают, оттягивают вниз плечи, но никак не приносят радости. — Черт с тобой, — взмахивает рукой Макс и переключает свое внимание на неофитов. Тори ловит взгляд Эрика и улыбается. Победоносно, броско, ярко. Она сама вся яркая. Такой и осталась. Лишь с той разницей, что в уголках глаз залегли морщины. Не времени — знаний. Начинаются тренировки. Очередные. Рукопашный бой. — Эрик! Четыре! На ринг! — голос Макса громогласен. Тори переступает с ноги на ногу. Ей это совсем не нравится. Она закусывает нижнюю губу и тревожно смотрит на ринг. Эрик в последнее время ожесточился и почему-то цепляется к Четыре. Иногда на пустом месте, просто так. Ву сдвигает брови и не отрывает взгляда от двух хорошо знакомых ей фигур. Молодые люди начинают кружить. Два самца, два диких зверя. Сейчас такие опасные, практически смертоносные. На руках у каждого — митенки, ноги босые. Четыре наступает первым. Эрик закрывается. Удар приходится на сомкнутые перед лицом руки. Эрик чертыхается и шипит. Выбрасывает вперед кулак, но Четыре ловко уворачивается. Улыбается. Он легок и подвижен. Эрик по сравнению с ним грузен чуть больше, чем надо. Четыре ударяет прямо в солнечное сплетение соперника, заставляя того рухнуть на маты, а сам накидывается сверху. Бой до потери сознания одним из участников. И Четыре, и Эрик это знают. Эрик выкидывает вперед руку, проезжается по лицу соперника-друга кулаком. Раздается странный, неприятный хруст. И Четыре кашляет кровью. Эрик тут же вскакивает на ноги, нанося удары той же самой рукой. Кожа Четыре стремительно покрывается сине-фиолетовыми разводами, желтеющими отвратительными цветками боли. Он хрипит, сплевывает кровь, пытается защититься. Но Эрик вошел в раж, почувствовал вкус крови. Он бьет с такой силой, что раздается очередной хруст. Четыре проваливается в забытье. И лишь несколько парней оттаскивают Эрика от своего соперника. Тори Ву в ужасе прижимает ладонь ко рту. Что-то внутри настойчиво кричит о том, что так, как раньше, уже никогда не будет. — У него был кастет, — говорит Тори Ву из настоящего. — С тех пор мы не используем митенки на тренировках. — Женщина замолкает на мгновение. Вспоминать ей совсем не нравится. — Четыре отлежался в лазарете. С тех пор они питают взаимную ненависть друг к другу. И это меньшее, чем можно ответить на предательство. Кристина напротив молчит. Но костяшки ее пальцев так побелели, что Тори осознает, как девушка напряжена. Кристина знает, что Эрик далек от определения святого. Но это было… Мысль запинается на мгновение, словно отсрочивает неизбежную правду. Словно если истину не сформировать, она перестанет быть таковой. Но это было подло. Подло. Да. — Я… Кристина только открывает рот, как раздается громкий треск — дверь впечатывается в стену со страшной силой. И Тори, и Кристина подскакивают на месте. — Обо мне говорите? — Эрик шипит. Он зол. Разъярен. Он слышал. Кристина белеет как мел. — Эрик… — Сучка, — это Тори, смотрящей на него с затравленной в глубине глаз болью. Кристину же мужчина дергает за руку, заставляя встать на ноги, и тащит за собой. — Эрик… — Молчи, тварь. — Он цедит это сквозь зубы, толкает ее к стене в каком-то из коридоров, оставляя за поворотом Тори с нестираемым из памяти выражением лица — выражением боли, сожаления и чего-то утерянного, важного и дорогого. — Эрик… — Заткнись! — он ревет, и его кулак врезается в стену практически рядом с головой Кристины. Девушка испуганно вздрагивает и замирает. — Какого хера ты суешь свой нос в то, что тебя не касается? — он бычится: его ноздри раздуваются от злости, а глаза застилает кроваво-пепельная темнота. — Я просто… — Просто, — выплевывает он, давясь словом. — Между нами ничего нет. Уясни это. — Эрик цедит металл сквозь зубы. — Сука. — Сардонически шипит он. — А ты завидуешь. — Вдруг выдает Кристина, и мужчина замирает. — Скажешь, я не права? Ты завидуешь Четыре. Завидуешь тому, что он — лидер от рождения, что у него есть те качества, которых нет у тебя. — Она отрывается от стены и выставляет вперед тонкий палец, не боясь смотреть Эрику в глаза, которые с каждой секундой все сильнее полыхают лютым, страшным чувством. — Завидуешь тому, что он — лучше тебя. — Для нее это не так. Совсем. Но эмоции клокочут с дикой силой. — А он лучше. Зависть поглотила тебя, испепелила. И ты не придумал ничего умнее, как избить того, кто звал тебя другом, до полусмерти. Ты отвратителен! И тут раздается звук удара. Кристина царапает лопатки о стену, вжимаясь в холодный камень и чувствуя, как под ладонью горит щека. Эрик дышит тяжело, сипло, почти надрывно. Воздух со свистом вылетает из его легких. Его ладонь пылает не меньше лица девушки — удар был сильным. — Монстр. — Тихо, дрожащим голосом произносит Кристина. Ее глаза подергиваются влагой и чувством страха, отторжения, отвращения. Она качает головой и пулей срывается с места. Ее быстрые шаги затихают в конце коридора. Эрик стоит, тяжело дыша. Его грудь вздымается под материей черной футболки. Плечи, обтянутые кожаной тканью куртки, напрягаются еще сильнее. Он сверлит мрачным, тяжелым, пылающим пламенем ада взглядом стену напротив. — Блять! — с рыком, исходящим из глубины горла, мужчина со всей силы бьет стену. — Блять! Блять! Блять! — кулак долбит камень. Камень молчит. Лишь костяшки скулят, отдаваясь режущей болью. Эрик обеими руками наносит удар по стене и замирает, хватая ртом воздух. — Сука, — сдавленно шипит он. И так и застывает. Ему жаль, что он ударил девчонку. Действительно жаль. Его жизнь — сплошные руины, поломанные дороги, острые осколки прошлого. И так и будет, если он не изменится. И стоит начать с Кристины. Эрик прислоняется к стене спиной, закрывает глаза и начинает считать удары собственного сердца.