Тьма

Tu viens d'ouvrir ton cœur, il faut serrer les poings Les oiseaux du malheur se préparent au festin Ты только открыл сердце, как нужно сжимать кулаки, И птицы несчастья уже готовятся к пиршеству. Bruno Pelletier

      Сумерки сгущаются постепенно, обволакивают все вокруг темной вуалью, медленно размывая силуэты деревьев и кустов. Тьма подкрадывается мягко, словно огромный, великолепный, но коварный хищник, следующий за своей жертвой. Многие люди боятся темноты, отгоняют ее как можно дальше, зажигая свет везде, где только могут, однако кого-то она манит и завораживает. Кому-то она близка и понятна, кто-то стремится к ней.       Небольшой двухэтажный дом посреди леса окружен вековыми дубами и соснами. Только маленький кусочек чистого пространства, покрытого некошеной травой, отделяет его от сплошной стены деревьев. Тонкая тропинка, идущая от крыльца, петляя, скрывается между ними.       Клубящуюся тьму разгоняет только тусклый свет из закрытого занавесками окна да так же тускло горящий на террасе фонарь. Небольшая пепельница, стоящая на перилах, полна смятых окурков.       Тьма влечет, как ничто другое, она словно терпкое ароматное вино, словно желанный наркотик… Очередной окурок гаснет, раздавленный о край пепельницы, присоединяясь к десятку точно таких же. Так хочется подняться и направиться прямиком в объятия этой манящей темноты, не останавливаясь, как можно быстрее, идти между деревьев и все равно, куда заведет этот путь. Хочется, но нет никакой возможности. Вечный и столь ненавистный атрибут жизни — инвалидная коляска — служит постоянным напоминанием о том, что сам он не может сделать ни шагу.       Доктор Зельтзам отчаянно стремился сбежать от всего того, что окружало его многие годы. Привычное стало невыносимым, нахождение в бункере глубоко под землей сводило с ума, один взгляд на чертежи и расчеты вызывал отвращение. Он и сбежал, вернувшись один раз с перебинтованной головой — сняли протез, за столько лет почти приросший к коже. Ему практически ничего не стоило купить старый дом подальше от цивилизации. Только импровизированный отпуск не приносил радости, напротив, Зельтзам начал чахнуть.       Не удавалось погрузиться в мир многочисленных книг, привезенных с собой, не приносила никакого удовлетворения игра на электронном пианино. Он был гением: говорил на нескольких языках, разбирался понемногу в очень многих областях, недурно рисовал, более чем неплохо пел. Но ни одно занятие, за которое он бы ни брался, не приносило радости. Сначала небольшой отдушиной стал найденный им только начавший оперяться птенец. Зельтзам терпеливо выхаживал птаху, стараясь, правда, чтобы она не привыкала к людям. Теперь же пустая клетка стояла на подоконнике: питомец отправился туда, где ему и положено быть — на свободу.       Свобода… Это было забавно, но Зельтзам, столько лет успешно ускользавший от полиции, преступников, хотевших использовать его знания в собственных целях, нигде не мог чувствовать себя свободным. Ничто не дарило ему чувство дома, везде он был чужим и ненужным. И теперь, находясь среди природы в обществе одного-единственного дорогого ему человека, он не находил покоя.       Брошенная в запале ссоры Хансом фраза смогла вогнать его в полную апатию. Доктор Зельтзам, тот самый доктор Зельтзам, который безумно смеялся в ответ на любые попытки воззвать к его совести, который зло веселился над болью людей и радовался их страданиям, впал в депрессию из-за одной неосторожной фразы. Пролежав несколько недель, уставившись в одну точку, не желая уже абсолютно ничего, практически перестав есть, он с трудом, спустя довольно большой промежуток времени и с помощью препаратов, от которых старался отвыкать, все же смог оправиться.       Однако Зельтзам похудел еще больше, хотя это казалось невозможным, осунулся, в отросших волосах появилось куда больше седых прядей, даже всегда пронзительно-голубая радужка глаза поблекла и посерела. Он угасал.       Раздраженно поморщившись, он резким движением руки погасил фонарь, ушибив кончики пальцев о холодный металл. Тьма мгновенно и радостно приняла его в свои объятья. Он злился на себя. Злился на то, что снова подпустил кого-то слишком близко, зная, что рано или поздно это снова принесет ему боль и разочарование. Злился на то, что в его броне, которую он сам себе выковал, появилась прореха.       Зельтзам осознал, что раз за разом возвращается в мыслях к тому времени, когда он сутками просиживал за работой, едва ли не теряя сознание от усталости, пока формулы не обретали четкость и кусочки головоломки не выстраивались в целую картину. Мало что приносило ему такой же восторг, как начинавшее удаваться изобретение. Он не был счастлив, нет, как и не был свободен, но в это время у него была цель. В его жизни был свой, ужасный, но все же смысл. Стоило прекратить эти отвратительные планы, как она его потеряла.       «И это все? Все, на что я годен?..»       Тьму, такую родную и ласковую, отпугивает скрип открываемой входной двери и прорезающая темноту полоса света. Знакомые, ставшие привычными шаги, которые он теперь не спутает ни с чем.       — Хватит тут сидеть, не май месяц. Заболеешь.       Зельтзам молча покачал головой, продолжая вглядываться в темноту. Меньше всего ему сейчас хотелось возвращаться в светлый дом и находиться в чьем-либо обществе. Ханс набросил на его плечи куртку, со вздохом удалился обратно в дом и, вернувшись через несколько минут, поставил на широкие перила кружку, от которой поднимался клубящийся пар.       — Спасибо.       — Не за что. — Ханс наклонился и коснулся губами его затылка. — Возвращайся в дом.       И снова он остался наедине со своим извечным спутником, который, стоило Хансу уйти, снова радостно свернулся в почти материальный клубок рядом. Зельтзам отпил из кружки и поежился. Не от ночного холода, нормального для начала осени, нет, от собственных мыслей — в голове снова будто наяву зазвучал голос человека, которого он на свое несчастье смог полюбить. Одна фраза, больнее ножа кольнувшая его сердце. «Признателен великодушию твари».       Твари… Тварь. Слово, лучше и точнее сотни других описывающее то, чем он теперь стал. Он потерял себя, потерял окончательно. Он больше ни на что не годен. Жалкий, сломленный, потерянный, не умеющий жить нормально. Щелчок зажигалки, короткая вспышка, тлеющий огонек сигареты. Дым выходит из легких, складываясь в причудливые фигуры в холодном воздухе.       Попытки вырваться из плена, сбежав из привычного бункера, были напрасны и бессмысленны. Он носит эту клетку в себе, куда бы он не отправился. Он в плену того, во что превратилась его жизнь. Свет не для него. Свет для людей, но никак не для тварей вроде него. Пепельница летит с перил и со звоном разбивается о камень.       Тьма — словно коварный, прекрасный хищник, подкрадывающийся тихо и незаметно на своих мягких лапах, она словно чудовищный ликан: стоит ей один раз вонзить тебя свои острые зубы, и ты заражен, и рано или поздно, но ты будешь принадлежать ей. Тьма дурманит, горячит кровь, как лучший алкоголь, она манит, как самая красивая женщина, приятно обжигает, словно желанный наркотик, без которого сразу начнется ломка, и ощущаешь лишь пустоту и подавленность. Тьма приветливо раскрывает объятия блудному подопечному, по глупости своей решившему вырваться из-под ее власти.       «Да, это все, на что я годен. Тварь. Урод. Я не могу называться человеком. Моя жизнь прошла там, там мне и сдохнуть над очередным проектом, и оно к лучшему. Самое место для твари — тьма…»