Робость с примесью стали

Take me and break me. Rape me. Forsake me. Seether (Pride) Он с грустью смотрит на светловолосого парня, отдающего какие-то указания выстроившимся посреди безлико-серых гор солдатам, и никак не может наглядеться. Пушок, в шутку называют друзья, потому что помнят, каким милым пухликом он был в детстве. Ему уже двадцать два, он прошел кое-что покруче Афганистана, его взгляд теперь холодно-стальной, но кличка все живет, мягким комочком застряв в сердцах старых товарищей. Вот он повернулся, спиной почувствовав пристальное внимание и, окинув меня цепкими голубыми глазами с ног до головы, будто заглянув в каждую петельку незамысловатого обмундирования, приподнял уголки губ, ни то в подобии улыбки, ни то в гримасе непонятного даже ему чувства... Не могу понять, от чего мне так хочется плакать. Но я не знаю, как это делается, поэтому просто отворачиваюсь и ухожу, оставив тебя наедине с собой, а себя, в мыслях о тебе. Мне страшно, хотя я не умею бояться. Страшно за тебя, любимый, за твое геройство и самопожертвование. Еще не раз ты будешь прикрывать своим сильным молодым телом других ребят, связанных с тобой одной цепью долга... Сердце сбивается с ритма, когда в голове невольно всплывают картинки обезображенного тела. Жмурюсь. Нечеловеческим усилием проглатываю застрявший в горле комок, прерывая подкатывающий ужас безысходности. Боюсь... Как больно это признавать, как больно знать, что ни на что не способен. В этой жизни судьба не предоставила мне запасного выхода. Непослушные мысли, вы вновь и вновь возвращаетесь к нему – родному, бесценному, недосягаемому. Смеюсь, не могу остановиться. Смеюсь хрипло, совсем по-животному, не обращая внимания на косые взгляды сослуживцев. Смеюсь, не потому что смешно, этим я не могу обмануть даже себя, не то, что окружающих. Все мы понимаем, какой урок преподнесла нам эта школа, не на выживание – на существование. Сокол хмурится, и встает с походного одеяла, чтобы что-то сказать, но тяжелая рука на плече останавливает мужчину. Да я и без него уже молчу, ведь твоя шершавая ладонь осторожно закрывает мне рот... Не могу побороть в себе это острое чувство, что разрядом проходит через вмиг напрягшееся тело от теплой кожи на моих губах. Не говоря ни слова, убираешь руку и киваешь, жестом приглашая идти за собой. Ты даже не обернулся удостовериться, и так знаешь, что я за твоей спиной, всегда на шаг позади тебя... только тебя. Я капитан, старше тебя, ты сержант и когда-то улыбался. Мы не равны – ты лучше меня. От подобного вывода опять не могу удержаться и глупо смеюсь, давясь воздухом, в безрезультатной попытке остановить истерику. Может, пора на гражданку?.. Кого я обманываю? Не оставлю тебя, даже если сам об этом попросишь. Просто не смогу... А если уйдешь – умру. Умру героем, по-глупому подставив грудь под пули врага. Уж лучше так, чем вешаться на люстре...  Капитан, — издалека твой тихий чувственный голос, который не смогли испортить, ни дешевые сигареты, ни едкий пороховой дым. Пытаюсь сосредоточиться на реальных образах, оглядывая равнину, со всех сторон окруженную обвалившейся скальной породой, куда ты меня привел. Непонимающе оборачиваюсь, выхватывая из знакомых черт обеспокоенное лицо.  Что с вами происходит, капитан, — ласково спрашиваешь ты, опуская загорелые кисти рук на мои плечи. Не в силах произнести ни слова... от холодной пустоты в голубых радужках с черной точечкой посередине не осталось и следа. Ты смотришь так... так... я не могу... кончики пальцев начинают дрожать. Это плохо, очень плохо, у солдата не должны дрожать пальцы. Зажимаю руки в кулаки, но поздно, ты заметил, слишком внимателен к мелочам. Берешь мои ладони в свои, и по одному разжимаешь напряженные суставы, при этом, не разрывая зрительного контакта. Слишком близко... Зачем ты стоишь так близко? Невысказанный вопрос легко читается во взгляде... и ты отвечаешь. Наклоняешься, и твои обветренные губы касаются таких же потрескавшихся обветренных губ. Поцелуй такой неумелый, будто в первый раз, совсем не вяжется с тем, как ты ведешь себя в жизни... Не устоять, да и не хочу... отвечаю умело, учу... Наконец-то я понял тебя, любимый. Твои небесные глаза, ведь это не холод с примесью стали – это робость со вкусом отваги. Ты посвятил себя долгу, стране, которая даже не догадывается о твоем существовании, но ты останешься ей верен, и не изменишь ей ни с кем. В том числе, и со мной. Это легко понять сейчас, обнимая твое стройное горячее тело, но будет сложно осознать, когда ты уйдешь обратно к ней, уже навсегда, сделав наш сладостно-грешный поцелуй тайной интрижкой. Для тебя – долг, для меня – любовь. Что выше? Что дороже? Что выберешь ты? Мы не равны – ты лучше меня, и я догадываюсь, на чем остановится твой выбор. Ты опускаешь руки, отходишь на шаг. Не хочу смотреть, но не выдерживаю и щурюсь на солнце, которое закрывает твоя голова, отчего вокруг нее образуется сверкающий ореол, а лицо остается в тени... и лишь слегка поблескивает радужка, в ней опять ледяной свинец, вместо летних дождей. Прости, кажется, я переоценил себя и мне все-таки пора на покой. Хорошо, что я не сказал тебе, как именно собираюсь умереть – теперь бред с люстрой кажется спасеньем. Наверное, ты святой, раз жертвуешь собой, но я считаю тебя демоном, ведь ты с легкостью опускаешь на алтарь и мою любовь... не задумываясь, вырываешь чужое сердце. Зачем, зачем тогда все это? Зачем дарить надежду, чтобы тут же ее отнять? Все расплывается, совсем ничего не вижу. Камешки под ногами..., кажется, будто смотрю на них сквозь блики речного течения... Но ведь я не умею плакать... Влажно-горячая, быстро остывающая от пронизывающего ветра, дорожка на щеке опровергает веские доводы рассудка. Слышу удивленный прерывистый вздох. Да, ты не ожидал такого, ну а я уж, тем более. Опять подходишь... нет, не хочу, лучше оставь и уйди! Отворачиваюсь и делаю решительный шаг, но оказываюсь в кольце твоих рук...