w a r m t h

как и свойственно людям, мы разрушаем всё, до чего дотрагиваемся. включая друг друга. (с)

Маньяки бывают разные. Бывают самые настоящие, которые по локоть в крови, с безумными глазами и леденящем душу смехом. Бывают шуточные, которые тактильные, добрые, мягкие, с согревающими, будто домашними, объятиями. Ким Чонин ненавидит это слово, потому что он не м а н ь я к, ему просто не хватает т е п л а в этом насквозь промерзшем и покрытым толстым слоем инея мире. Приятный молодой человек никогда не вызывал ни у кого подозрений. Наоборот, если начать расспрашивать о нем соседей, отзывы будут только хорошие: вот, на прошлой неделе, юноша помог бабушке дотащить тяжелые сумки прямо до квартиры; вот, пару дней назад, снял с дерева любимого котенка девушки двумя этажами выше; а вот, вчера, затаскивал рояль в квартиру напротив вместе с худосочным парнишкой, у которого от усилий даже щеки покраснели. Ким Чонин, смуглый брюнет почти модельной внешности, для окружающих был именно п р и я т н ы м. Все началось, точнее, все пошло не так, когда брюнет был подростком: первая любовь, как известно, меняет, и очень часто не в лучшую сторону - первая любовь почти всегда несчастна. Она была иностранкой, ее семья вынуждена была переехать в связи с работой отца. Герда. Смешно, но ее звали именно так. У нее были длинные локоны нежно-белого цвета; голубовато-серые глаза, застенчиво смотрящие из-под пушистых ресниц и очень светлая кожа, на которой проступал румянец даже от легкого не мороза, а холода. Она была старше самого Чонина на два года, и эта разница была слишком ощутима - девочки взрослеют быстрее. В тот вечер он принес ей розы, большой букет ярко-алых цветов, на который потратил все свои сбережения, сэкономленные на школьных обедах. Он нес их завернутыми в пачкающую руки газету - была зима, и цветы не должны были замерзнуть раньше времени. Она забавно терла пальчиками в шерстяных перчатках покрасневший от холода нос и прикрывала ладошкой рот, когда смеялась, чтобы не вдыхать ледяной воздух. Чонин был неопытным мальчишкой и про отношения между мужчиной и женщиной знал только из фильмов, которые, вздыхая, смотрели его мама и сестры. Она засмеялась, когда Чонин совершенно неумело попытался ее поцеловать. И это было б о л ь н о. И это было х о л о д н о. Конечно, подросток не хотел ее убивать. Это получилось случайно - она сорвалась в овраг во время прогулки в маленьком лесочке у городского парка и сломала шею. И Чонин понял, что никогда до этого она не была настолько красивой - со всей ее мертвенной бледностью и бездыханной покорностью она была просто прекрасна. Когда он невесомо коснулся ее приоткрытых мягких губ, они были еще т е п л ы м и. Чонин оставил ее прямо так, в рыхлом снегу под мелкими точками блестящих звезд. На ее длинные ресницы налипли пушистые снежинки, словно белоснежные бисеринки, и сама она уже почти слилась с окружающим холодом, подарив подростку всего один миг столь необходимого тепла. В тот вечер в его сердце со свистом вошел первый ледяной осколок. \ Очень часто Чонин смотрит фильмы о настоящей любви и впадает в почти депрессию - людей кормят сказками, в реальности же все гораздо расчетливее и куда менее чувственные. Люди не дают друг другу должного т е п л а, разрушая и уничтожая. Эпоха современности л е д я н а я - она замуровывает, и кажется, что от любого неаккуратного движения сломаются и раскрошатся в пыль задеревянелые пальцы. На подсознательном уровне мы всегда ищем кого-то, похожего на нашего первого/первую. Так и Чонин, потеряв свою Герду. Белые локоны, светлая кожа, хрупкое тело - кто-то назовет это фетишами, сам же брюнет вряд ли знает, как это назвать, но все его жертвы похожи между собой и всего на одну единственную. И нельзя сказать, что Чонин получает удовольствие от убийств. Он получает его совсем от другого - от эмоций и обжигающего жара - от того, чего никто не может дать ему по собственной воле. Находясь в агонии, срывая голоса и бегая широко раскрытыми глазами по темному помещению, все они никогда прежде не бывали настолько настоящими, настолько очищенными от всей грязи и шелухи, настолько желанными; никогда до этого ему не было с ними настолько жарко, настолько до свиста в ушах хорошо. Никогда до этого он не получал от них столько т е п л а, обволакивающего словно непроницаемым полиэтиленом каждую клеточку тела. Когда под ногтями тонкими полумесяцами застывала темно-гранатового цвета кровь, а легкие насквозь пропитывались ее же резко-стальным запахом, от накатывающей волнами эйфории кружилась голова. Когда маленькие сердечки останавливались прямо в ладонях, отдавая свои последние удары, по смуглой коже бежали мелкие мурашки немого восторга, от чего его собственное сердце заходилось в бешеном ритме, разгоняя по кровяному руслу настолько небывалое счастье, что хотелось кричать. И не было в них никакой наигранности, когда бездыханные тела расслабленно обмякали в сильных руках - жизнь медленно покидала их, утекая красным соком из многочисленных ран между ребрами, в животах, на бедрах. С последним поцелуем в приоткрытые в оглушающем крике нежные губы они стремительно холодели, становясь никчемными осколками этого жалкого мира. А Чонин продолжал з а м е р з а т ь. \ Чонин никогда не верил в реинкарнацию. Ну как не верил, просто не задумывался о ней как о явлении. До того момента, как в квартиру напротив въехал юноша, тот самый, с которым он тащил рояль, и щеки которого так забавно покраснели от усердия. У него были рассыпчатые белые волосы, словно на голову ему насыпался целый сугроб первого снега; очень светлая кожа и глаза такие же, как те, в которые он влюбился в первый раз, серо-голубые словно прохладный утренний туман. А еще у него так же краснел кончик носа на морозе, и он прикрывал ладонью улыбку. А еще снова была зима. И вообще, все это вызывало в брюнете странное чувство дежавю, от которого почему-то хотелось рвать на себе волосы. Сехун. Так его звали. И это имя, как показалось Чонину, было создано лишь для того, чтобы нашептывать его в темной тишине как мантру. - Можно пригласить тебя на кофе? У меня очень вкусное имбирное печенье, и я так и не поблагодарил тебя за помощь. Он появился на пороге чониновской квартиры совершенно внезапно, в тапочках-зайцах, облигающих худые ноги чуть ли не лосинах (трениках, на самом деле) и растянутой майке. На лестничной клетке с завыванием гулял сквозняк, и от одного взгляда на юношу становилось жутко холодно. На самом деле, все это было жутко странно - греть руки о горячую сехуновскую чашку, сидя на его же кухне, и разговаривать о какой-то ерунде (о чем именно, Чонин никогда в жизни не вспомнит, как бы отчаянно ни пытался). Наверное, просто потому, что когда Сехун, смеясь, закрывал рот ладонью, хотелось схватить его за тонкое запястье и пригвоздить руку к наполированной столешнице - Чонин всегда ценил красоту, а улыбка блондина была именно к р а с и в о й. И, к слову, кофе был просто дрянной. - Сыграешь мне? Огромный черный рояль занимал почти всю гостиную и, судя по всему, служил отличным пылесборником, потому что на его поверхности без труда можно было рисовать пальцами, как это любят дети. И снова Чонин не сможет вспомнить наигранную блондином мелодию, какой бы незатейливой она ни была, так же, как и оценить его музыкальные способности. Просто все то время, что он играл, брюнет размышлял, как чертовски красиво будет смотреться на белоснежных клавишах ярко-алая кровь, если вспороть ему вздутые от напряжения вены на запястьях; как потрясающе она будет скатываться к кончикам длинных изящных пальцев или, наоборот, к локтевым сгибам, срываясь с острых локтей на кремового цвета ковер с высоким ворсом. - Тебе понравилось? Никогда еще Чонин не видел столько неприкрытого любопытства в глазах. Никогда еще он не видел, чтобы эти самые глаза так искрились. - Смертельно. И Сехун должен был каким-то образом найти скрытый подтекст в этом единственном слове. Каким-то образом осознать всю его двойственность, потому что такая жуткая темнота во взгляде не может и не должна быть случайной. - Ты странный, - вместо этого говорит он с улыбкой. - Боишься меня? - вкрадчиво спрашивает Чонин, подходя почти вплотную. Но Сехун и не думает отстраняться. - Нет. Остерегаюсь - возможно, но чтобы бояться... На самом деле, нет, ни черта он не остерегается. Ему слишком любопытно, чтобы разбудить в себе хотя бы малейшие отголоски инстинкта самосохранения. \ На следующий день Чонин приносит ему розы. Большой букет, завернутый в пачкающую руки газету, как несколько лет назад. И все это как-то нелепо - Сехун же не девушка, в конце концов. Но блондин лишь мило улыбается и втягивает гостя в квартиру за смуглое запястье - брюнета прошибает холодом, как электрическим разрядом. - Ты з а м е р з? - спрашивает он, сам толком не зная, что именно имеет в виду. Сехун сначала непонимающе смотрит, комкая черно-серую газету, чешет нос, на котором остаются забавные разводы черной краски, а затем просто отмахивается. - У меня всегда холодные руки, - говорит он, ставя вазу с цветами в центр стола на кухне. И Чонин немного теряется, потому что все это странно. Потому что ему вдруг хочется Сехуна с о г р е т ь. Но больше ему хочется использовать по назначению большой нож, так опрометчиво оставленный блондином на столе. И это, наверное, первый раз, когда у Чонина дрожат руки, когда он приставляет холодное лезвие к горлу своей жертвы. Сехун испуганно сглатывает, ощущая острый металл где-то на уровне ходящего ходуном кадыка и почти не дышит, зажмуриваясь до разноцветных кругов перед глазами. Он чувствует, как нож самым кончиком входит в бледную кожу и скользит вниз, медленно ее распарывая - тонкая струйка густой крови ручейком скатывается вниз, скапливаясь в ложбинке между выпирающими ключицами. Порез жжет, а от страха и напряжения подгибаются острые коленки. - Боишься меня? - Чонин шепчет словно змей-искуситель, размазывая по тонкой шее начавшую сворачиваться кровь, остающуюся приятной липкостью на горячих пальцах. - Нет, - Сехун, как может, скрывает дрожь в голосе и в подтверждение крепче прижимается спиной к широкой груди. В нем слишком много любопытства и отчего-то уверенности, что брюнет не сделает ему больнее и хуже, чем он сам того позволит. Чонин же отчаянно борется с разрывающими изнутри желаниями: ему одновременно хочется вскрыть голыми руками узкую диафрагму блондина, сжать его птичье сердечко в кулак, наслаждаясь последними ударами; и обнять крепко-крепко, взять холодные ладони в свои и дышать на них, пока те не согреются. Вместо этого он вжимает хрупкое тело в кровать, обхватив влажную от крови шею руками с такой силой, что Сехуну кажется, будто он чувствует, как крошатся хрупкие хрящи его трахеи; как они же острыми осколками осыпаются по пищеводу в желудок, дырявя его; как оттуда выливается едкий желудочный сок, разъедая все внутренности; как легкие, в каком-то бешеном спазме разрывает от недостатка кислорода. Горячая кровь плотными сгустками пульсирует в висках, словно раскалывая черепную коробку, и блондин заходится кашлем, когда его отпускают, и хватает ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Холодное лезвие ножа скользит по коже самым кончиком, не нанося серьезных повреждений, лишь тонкие порезы, из которых красными бусинами скатываются кровавые капли, впитываясь в белые простыни какими-то абстрактными узорами, завитками и пятнами. Кожа вокруг порезов краснеет и горячеет настолько, что исходящее от нее т е п л о можно почувствовать на расстоянии. Все это ничто иное, как самое страшное безумие. Такое, какое Сехун вряд ли мог вообразить в самом ужасном своем кошмаре. Одурманивающий коктейль из паники, страха и боли сковывает каждое движение, будто его прибили к полу самыми толстыми гвоздями или даже всверлили туда сверлами, ржавчина от которых дерет раны и разносится словно яд по артериям к сердцу. Острие ножа замирает где-то на его уровне, и вместе с ним на дне расширенных зрачков блондина застывает немой ужас, окутанный каким-то нездоровым любопытством и риском - Сехун слегка прогибается в спине, подаваясь навстречу - в кожу углубляется кончик. Еще никогда и никто до этого не был настолько податлив. Никто не принимал свою участь так смиренно и почти по собственному желанию. Пластиковая рукоять в ладони Чонина теплая и лежит словно влитая - надави посильнее и получишь жар последней агонии, покидающее тело тепло и немую покорность, сочащуюся соленой влагой из-под прямых глянцевых ресниц. Но вместо этого он резко дергает вбок, разрывая кожу неровным знаком бесконечности. Потому все это не так - не тот бредовый румянец на впалых щеках, не тот бесстрашный страх в глазах, даже яркая кровь смотрится на алебастровой коже не так. Просто Сехун и так не сопротивляется. Чонину не нужна его мертвая немая покорность. Сехун сам по-себе х о л о д н ы й. Чонин хочет отдать ему свое т е п л о. И тут брюнета рвет на сотни тысяч мелких клочков. Он бесхребетным мешком падает на пол, запускает окровавленные руки в жесткие волосы и кричит. Кричит настолько громко, что у блондина закладывает уши, и душа уходит куда-то в пятки - это пугает его гораздо сильнее, чем даже тот факт, что буквально пару секунд назад его чуть не убили. - Больно. Всем от меня больно, - словно в бреду шепчет он, раскачиваясь из стороны в сторону. И Сехуну становится настолько его жалко, будто в сердце вогнали бесчисленное количество раскаленных игл. Он медленно сползает с кровати, борясь с режущей все тело болью, и садится напротив, заглядывая в лицо брюнета. - Чонин, посмотри на меня, - зовет он хриплым шепотом. Юноша смотрит на него расфокусированным взглядом, хотя кажется, будто и не на него вовсе, а сквозь, - Мне не больно, - и в подтверждение своих слов зажимает в ладони холодное лезвие, резко выдергивая - кровь крупными каплями падает на лакированный паркет, разбиваясь о него с глухим стуком, - Не больно. На самом деле, чертовски больно, но вряд ли это вообще имеет значение, когда Чонин смотрит на него глазами, полными мольбы и абсолютного замешательства; когда прислоняет его порезанную ладонь к своей щеке, на которой остается кровавый отпечаток; когда прижимается своими губами к его в совершенно нелепом и целомудренном поцелуе. - Ты сломан, Чонин, - шепчет он, прижимая брюнета к своей груди и перебирая его слипшиеся от собственной крови пряди, - Я починю. \ На следующий день Сехун приносит Чонину розы. Большой букет, завернутый в пачкающую руки газету. И все это как-то нелепо - Чонин ведь не девушка, в конце концов. Он неловко переминается с ноги на ногу на пороге квартиры брюнета: у него забинтована рука, а вдоль шеи тянется тонкий порез с запекшейся кровью, по обе стороны которого красуются фиолетовые синяки от пальцев, и говорит: - Я забыл заплатить за отопление. Спрашивает: - С о г р е е ш ь? Чонин пропускает его в квартиру, аккуратно берет в свою холодную ладонь и чувствует, как по всему телу разливается невероятное т е п л о.