Свободные радикалы

Я не верю в Бога, никто из нас не верил, во временна моей человеческой жизни единственным из всех богов была семья, и вот сейчас я, еретичка и отступница от веры, дрожу и отвечаю на нежный поцелуй. С какой из колоколен не смотри, мы с Ником - смертный грех. Брат держит крепко и, похоже, не собирается отводить взгляд, я наконец-то решаюсь и открываю свои, горящие безумием, глаза, чтобы ему и самой себе признаться: да, это было, это не сон, я тоже все помню, мое сердце не меньше болит. - Нам даже врата Ада не откроют, Ник. - Поверь, Ребекка, нам с тобой гореть в Аду, тут слово "если" неуместно, но уж точно не за эту ночь. Мы совершали вещи пострашнее много-много-много раз. - Ты не понимаешь. Дело ведь не в том, что я сейчас тебе отдалась. Я отдалась тебе уже тогда, у реки, а потом испугалась и сделала вид, что ничего особого со мною не случилось. Мой милый, бедный, вечно битый брат просто смотрел в мои глаза, а я смотрела на него в ответ с каким угодно чувством, но не с большою Л, только не с ней. Я преступила грань, но притворилась, что это была просто жалкая полоска света на земле у моих ног, а не та самая преграда между «можно» и «нельзя». - Плевать на грань! Если подумать, я на этой самой грани челночным бегом занимался всю свою сознательную жизнь. - Разве ты не сердишься, что я так с тобою поступила? - Я сильный, я мужчина, я должен был тебя взять, а после увести как можно дальше от дома, начать новую жизнь. Но я – испугался. В тот раз, когда ты сказала, что можно, я сам, я один решил, что нельзя. Так что сердиться здесь имеешь право только ты, открывшая двери в свой сад не мужчине, а какому-то жалкому трусу. - Но даже так, мать все поняла… - Что она поняла, что вообще могла понять Эстер? Чтобы понять нас у человека должно быть хоть какое-никакое, но сердце, а Эстер этим недостатком не страдала никогда. - Поэтому ты ее убил? - Не знаю, не помню, и не хочу о ней больше говорить. Хочу говорить о тебе, хочу гладить твое лицо, держать его в ладонях, целовать. Хочу снять с тебя это мокрое кровавое платье и вернуться на тысячу лет назад, в ту траву, под сень тех дубов, хочу забрать свое, Ребекка. - Стало быть, не побрезгуешь трахаться со шлюхой? А как же любовь достойных высокодуховных женщин? - Какая же ты дура, сестренка. Я никогда и ни с кем не занимался любовью, я трахал, сношал, имел, но любовь… Рука Ника третий раз за ночь легла на мой живот, на этот раз, сминая безнадежно испорченное платье в тугом кулаке. - …любовь жила в соседней с моей спальне. - Но ведь я же труп... – потолок в моей спальне не мешало бы повторно побелить, кое-где уже видны небольшие трещинки и желтые разводы от просочившейся, сквозь подтекающую крышу, талой и дождевой воды. Странные мысли мне приходят во время секса с родным братом. Меня тошнит уже от одной этой фразы «секс с родным братом», в желудке назревает настоящий ураган, но я пытаюсь удержать его в бутылке чрева и не испортить первый общий раз, для Ника, для меня - это уже Голгофа. - Замолчи! - Потрогай, я - совершенно холодная, - засовывая руку за ворот его расстегнутой рубашки, пытаюсь охватить ладонью как можно большую площадь кожи на спине Ника между грудными позвонками и левою лопаткой. Мне хочется поговорить о чем-то отвлеченном, о голубях, Вероне и акцизных сборах за табак, о чем угодно, лишь бы не об этом тошнотворном сексе. - За... - движение усилилось. - мол... - темп начал возрастать. - чи! - ритм сбил дыхание и Ник буквально задохнулся этим самым "чи". - Я мертвая... - мое дыхание осталось удивительно стабильным, я думала в постели не о том и оказалась за бортом оргазма (что бывало со мной и раньше, но с Ником бы хотелось по-другому). Ник рухнул на кровати рядом и страдальчески вздохнул, небрежно погладив меня по щеке костяшками пальцев левой руки, ну, так сказать, раз левою - от сердца. - Полагаю, что одновременный обоюдный оргазм сегодня не случился. А повторить на бис я не смогу, спасибо тебе, холодный мертвый труп моей младшей сестры... Ты, кстати, младшую сестру забыла приобщить к нашему делу, чтоб уж наверняка меня добить (на самом пике за 5 секунд до кульминации процесса). - Ник, разве тебе, только честно, не противно? - Ребекка... - Ник тяжело и, кажется, устало простонал куда-то в потолок или подальше, прямо к небу, мое имя. - Ты мертвый и холодный труп моей младшей сестры, но когда я здесь, с тобой, в тебе, ты дьявольски живая, ты снова девочка с косой, с вплетенными в нее цветами и перьями каких-то птиц, лежащая в густой траве на берегу реки. Я чувствую тебя сквозь твое платье и свои штаны, смотрю в распахнутые мне в лицо глаза и ты живее каждого из смертных на земле. И, когда я с тобой, в тебе, хотелось бы, чтоб ты не думала, что это мертвый и холодный член старшего брата натужно онанирует в твой труп, а знала, это я - полуживой, избитый, скорбящий по безвременной утрате бедняги Генрика, твой старший брат, желающий тебя, вошедший в твое тело не за телом, а по велению любви, которой нет и никогда не будет равных среди мертвых, и живых, и даже нерожденных. Твой труп - это моя вина, все плохое и ужасное, случившееся с тобой - цена одной моей ошибки тем вечером в зарослях между дубов у речки рядом с нашей деревней. Но, шут с ним, с трупом, холодная ты по другим причинам... - Ты вот сейчас меня фригидною назвал?! - Скорее младшею сестрой, которую не возбуждает близость брата. - Я... - А я бы предпочел, чтоб подо мною была не моя глупая сестренка, которая играла со мной в прятки, дразнила ябедой и перепугано хватала за руку в ночи грозы, а женщина, исполненная страсти. - Меня сейчас стошнит! - Да, именно это и мечтает услышать мужчина от любовницы в самом разгаре духовного куннилингуса... Импотенция уже стучится в мои двери, Ребекка! Но в мои двери тоже кое-что стучалось. Склонившись над керамическою чашей в углу уборной, я извергала из желудка в подводные недра акведука розовый праздничный пунш и кровь из донорского банка. Нервная булемия у меня, что ли? - Эй, - холодные пальцы брата легли на мое голое плечо, - возьми. Ник протянул мне стакан с зеленоватой водой – полоскание для освежения рта. Я сплюнула все это в ту же чашу унитаза, а Ник нажал на смыв. Под шум водоворота в трубах я прислонилась спиной к прохладной кафельной стене, так хоть немного легче. - Мне уйти? НЕТ! Если он сейчас уйдет, то… А вдруг он больше не вернется. Я даже не знаю, где он сейчас живет. Что со мной не так? - Что со мной не так?.. - Ты меня не хочешь. - Неправда! Просто... Просто что? Когда у меня с Ником было просто? Даже в раннем детстве все было слишком сложно, даже людьми мы не были хоть сколь-нибудь близки к понятию общественно принятой нормы. Пора спустить своих псов ада с поводка и дать им вволю порезвиться, сейчас я либо все это скажу или мне, и правда, будет лучше замолчать навечно. Ник присел рядом со мною, со скорбной миной глядя в мое, даже для мертвой девушки немного бледноватое, лицо. Я обхватила его поперек спины, как гигантский осьминог сжимает свою жертву, обеими руками и впилась пальцами в выступающие сквозь мышцы ребра на боках. Он, не удержавшись под моим напором, тоже сел на пол аккурат передо мной. Нику хорошо, он успел надеть штаны, а я сижу здесь голая и собираюсь излить душу, на этот раз уже не прямо, а фигурально выражаясь. - Я должна это сказать! - Что? – брат обнял меня в ответ, правда, не так озверело как я его, не впиваясь голодным коршуном мне в плоть, а нежно завернув в уютный кокон своих рук. - Я люблю тебя, я слишком сильно тебя люблю, люблю так, как любить нельзя, как любить опасно, я люблю тебя, Ник, всегда любила, только тебя, никого, кроме тебя, понимаешь… - Я никогда тебя не отпущу. - Что?! – я попыталась посмотреть брату в лицо, но нежный кокон оказался сотканным из прутьев чистой стали. - Я никогда тебя не отпущу, на этот раз все это – навсегда, ты – моя, всегда была моей, не важно, кем ты себя считаешь: сестрой или любовницей, ты была моей с первого вздоха после появления из утробы своей матери на свет и ты будешь моей, пока эту планету не испепелит взорвавшееся Солнце. Хочу, чтобы ты поняла это и приняла, Ребекка, ты – моя, обратного пути не будет. - Я не хочу обратного пути. И Ник опять меня поцеловал, на этот раз без сожалений и метаний я отвечала ему честно и любя, я отпустила свою душу с поводка навстречу не брату - Нику, а Никлаусу – желанному любимому мужчине. - На лошади. - Что?! - Ты разве не знал? Большинство всадниц так ее теряют, прямо в седле, разрыв, немного крови и больше никаких хлопот с "замри, сейчас я буду рвать тебя на части, но можешь прикусить мое плечо". - Тебе так тоже говорили? - Нет, это я придумала сама, - я вру, Ник это понимает, но принимает эту ложь как неотъемлемую часть моего прошлого, в котором он все еще мой брат, а не любовник, раскинувшийся на моей постели и гладящий одной рукой мое бедро, другую заложив себе за шею. - Значит верхом на лошади. А я был рядом? - Ник! - бью бра... бью его тыльной стороной ладони по животу, который содрогается от смеха. - Могло бы засчитаться как первый раз вдвоем. - Никлаус! - Ты негодуешь в точности как дорогой Эллайджа. На этом имени мы оба затихаем. Наш старший брат. Кто мы теперь в его глазах? Можно ли стать чудовищнее тех чудовищ, которыми мы были до сих пор? Бывает ли такая степень отвращения, которую Эллайджа счел бы удовлетворительной для отношения к своим родным и их дурным поступкам? Я тяжело вздыхаю, вздымая грудь и чуть прогнувшись в области лопаток. Нику хватает места, чтобы просунуть под меня свою ладонь, а вслед за ней - всю руку, и ловко обернув меня как лентою подарок, еще поплотней прижать к своей груди. - Хочешь узнать, когда я захотел тебя впервые, сестренка? - Ник, не надо, - я отстраняюсь и смотрю ему в глаза. - Что? - Говорить сестренка - Слишком грязно? - хмыкает мой бра... Никлаус. - Слишком больно, помнить какими мы были когда-то и понимать, какие мы сейчас. - Прости, - Ник отводит взгляд. - Не важно, я себя тоже постоянно обрываю на слове "брат", но я не так уж часто звала тебя иначе, так что теперь приходиться повсюду лепить одно лишь твое имя во всем разнообразии производных форм. - И даже Клаусом? - Нет! - вспыхиваю я, мы оба помним ночь после укуса оборотня, но он не знает, что я знаю, и лучше бы ему совсем не знать - Нет, Клаусом тебя я никогда не называла. - Никогда, - эхом повторяет за мной бра... Да что же, черт возьми, со мной такое!? - О чем задумалась моя просто Ребекка? - Ник смотрит на меня сквозь полусмеженные веки. - О лошадях. - Ах, о лошадях! Давай тогда о лошадях подробней, - и со смехом - Ник? Смеется? Чудеса на виражах! - мы барахтаемся на моей постели, стремясь друг к другу как юная наездница и ее первый вороной скакун, такой же дикий как мустанг из прерий, но с золотыми волчьими глазами.