Свободные радикалы

Когда-то в Лондоне, внезапно открыв глаза посреди ночи и глядя в купол бархатного золотого балдахина, я долго плакала - мой сон, чудесный милый сон, ушел, оставив меня в разобранной постели холодной спальни совсем одну. В грозу. А грозы - это не мое. В детстве я тоже плакала в ночную непогоду, а Ник, тихонько, чтобы не заметили ни братья, ни отец, держал меня за руку. Вот так под утро мы и засыпали - сцепившись пальцами тощих детских ручек, высунутых из-под шерстяных колючих одеял. В ту ночь мне снилось, что сквозь раскаты грома я слышу шепот "не бойся, Ребекка, это просто летняя гроза, наступит утро и снова будет солнце, вот увидишь", а вспышки молний, освещая мою низкую лежанку, выгрызали из кромешной темноты улыбчивое личико маленького Ника. Но на шелковых простынях помпезной деревянной кровати с пышным балдахином была лишь я и больше никого. Как тут не плакать от осознания невосполнимости потери? Сегодня мне приснился Лондон. И все еще в плену кошмара, я села на постели, пытаясь нащупать рукой ночник на низкой тумбе у кровати, но та исчезла, как исчез когда-то Ник, оставив пустоту замест себя. Свет вспыхнул слева, упав мне на лицо неразличимым полукругом золотых холодных искр. Ник, зевая, часто моргал, сам на секунду ослепленный яркой вспышкой лампы, соперницы, царившей ночью в спальне, темноты. За окном что-то мигнуло белою прожилкой на индиго-черном небе и тут же разразился гром, бросая в дрожь стекло в оконной раме, залитое потоками мутной дождевой воды. Сегодня я проснулась в спальне Ника. - Ребекка, ты кричала. - Я? - Ты думаешь, я прячу под кроватью еще одну сестру Ребекку, запасную? - Скорее надувную, - Ник хрипло засмеялся, после сна голос у брата всегда садился и звучал осипшим, теперь я это точно знаю. - Предпочитаю подлинники всем лучшим репродукциям, а плоть и кровь - резине. Приснился страшный сон? - Лондон, я одна, а за окном - вот это, - я показала пальцем на окно, за ним как раз опять блеснула вспышка. - Я помню, ты не любишь грозы. Иди ко мне, - Ник откинул правую руку на постель и поманил меня к себе движеньем тонких пальцев. Наверно, стоило поспорить с ним или съязвить чего в ответ, но я лишь поплотней прильнула к его голой грудной клетке, позволяя обнять себя сильней, прижать поближе. Ник щелкнул выключателем, и спальня погрузилась в темноту. - Ненавижу ночной дождь. Он как насилие над кем-то беззащитным, - Когда тебя смущало насилие над слабыми, Ребекка? - Всегда. Сначала. Потом ты убедил меня в обратном. - Да я просто твой личный лорд Генри, молодой глупышка Дориан, - Ник попытался пошутить. - А разве нет? - шутка не показалась мне смешною. В начале нашего пути я была действительно невинна, так что, живи мы по-другому, кто знает, где бы мы сейчас нашли ночлег. - Ты мой старший брат и я мечтала быть во всем похожей на тебя, но все потребовало жертв, и я их добровольно принесла. - Разве мы не договорились, что больше никаких сестренок и старших братьев? - В темноте все можно, в темноте не спрячешь правды от самих себя. - Тогда как тебе перспектива грязного близкородственного секса? - Ник напрягся и посерьезнел. - Дашь брату перед сном? Я с силою толкнула Ника в грудь. - Не говорит так! Не смей так говорить со мной! Если я твоя... - опять я не смогла сказать "любовь", Ник никогда не называл меня любимой прямо, слово «любовь» сгорало где-то в недрах его горла, так и не дойдя до языка - …любовница, то будь со мною вежлив, а если шлюха на ночь - то все было прекрасно, с тебя 5 сотен и вызови такси, а я пока оденусь, - я попыталась вырваться из плена рук и встать, но брат даже не шелохнулся от моих попыток оттолкнуть его или ослабить хватку, вдавившую меня в его вздымающиеся и опадающие в такт дыханью ребра. - Очередной демарш, Ребекка? Во-первых: прекрати истерику, понятно же, что я тебя не отпущу, хоть в горло мне вгрызись, пытаясь отстраниться. Во-вторых: мы либо брат с сестрой, либо любовники Никлаус и Ребекка, нельзя скакать между вагонами двух мимопроходящих поездов, определись и дай мне знать кто я тебе: распутный старший брат, забравшийся в твою постель или любовник, с которым ты легла по доброй воле. - Ты знаешь сам... - Возможно, но ты, похоже, нет. И, в-третьих: я никогда не называл шлюхой сестру. - Конечно, а в Монтане... - В Монтане я прижал тебя к стене, разведя коленом ноги, Эллайджа с тобой часто так вот обнимался? - Ник, фу! - И я о том же, в Монтане я приревновал тебя к мальчишке-футболисту, и если бы верх надо мной взяла не выдержка, а старый добрый алкоголь, я взял бы тебя прямо у стены сквозь крики, слезы и просьбы прекратить, не делать тебе больно... - Ник... - Я выбрал в тебе женщину, Ребекка, прошу теперь тебя решить, брат я тебе или любовник, не хочется в конце любовного романа остаться монстром из статей о преступлениях на сексуальной почве. - И ты бы, правда, изнасиловал меня? - слово на "и" горько на вкус как кожура лимона. - Я пожалел бы утром, но вечером я взял бы тебя даже против (твоей) воли, да. Ник попытался убрать руку, освобождая меня из своих оков, но я держала его крепко за запястье, не позволяя оттолкнуться от меня. В темноте не спрячешь правды, в темноте все можно, в темноте я с легкостью переживу и не случившееся на лестнице в Монтане грубое насилие, и раунд грязного близкородственного секса, и невозможность произнести вслух долгожданное «люблю». Пока Ник рядом, в темноте бояться глупо. - Отличный ресторан, целых четыре целых и семьдесят пять сотых звезды по рейтингу довольных посетителей, ушедших сытыми и благодушными оттуда. - А как там поступают с недовольными и неблагодарными, срочно меняют блюдо дня на шницель по-венгерски? Пока мы шли от машины Ника к ресторану по узкой полосе тротуара между запруженной вечерним трафиком улицей Вашингтона и плотною стеной фасадов разнокалиберных публичных заведений: кинопроката, спорт-бара, салона мебели для младенцев и прочих лавочек, открытых допоздна, меж нами велась привычная перепалка двоих, пожалуй, временами слишком острых, остроумий. - А 4,75 по мнению жителей Ньютона – это сколько в переводе на красный гид Мишлена? - О, довольно много, например, не важничай и, молча ешь салат из крабов с эстрагоном, запивая Шардоне Клима за 21.99 целая бутылка. Ник рассмеялся. Перестав его все время злить и доводить до крайней степени психического перевозбуждения, я, внезапно, оказалась потрясающе веселой и забавной собеседницей. Нужно сказать, но я не стану(!), что красота (или забавность, кому что) не в тех, кто умещает чарующее качество в себе, а прямиком в глазах смотрящего с любовью. Но о любви мы, все еще, не говорим, по крайней мере – прямо. - А за Мишленом в оргинальном исполнении нужно отправиться в Нью-Йорк или, умерив аппетиты, просто поесть дома, развалившись на диване, горстями волчих ягод, запивая охлажденной кровью из пакета. - Волчьи ягоды – засчитано, туше. - Всего лишь ранила? Скажи хотя бы, что линкор дал течь на нижней палубе. - Всего лишь эсминец, Ребекка. Теряешь сноровку, … - Ник замер на полуслове, а это значит, как бы он не заверял, что сестра больше не актуальна и теперь я – любовница безо всяких оглядок, сам сейчас хаотично соображает, чем заменить в конце фразы «сестренку», чуть не сорвавшуюся с языка и зажатую между зубами в самый последний момент. - Возможно, - прекращая мучения брата, я дала туманный ответ на вопрос о сноровке и остановилась у прозрачных дверей Lumière, являющих собой прямоугольник простого толстого стекла в темно-коричневой железной раме. Ник тут же обогнул меня, чтобы галантно пропустить даму вперед, придерживая дверь вместо швейцара, за которым, видимо, тоже придется покупать билет в Нью-Йорк. Внутри было довольно многолюдно, метрдотель рассаживал гостей за небольшие квадратные столики, расставленные вдоль стен, или в кабинки с диванами, пересекавшие центр зала змееподобным лабиринтом строгих геометрических форм. Вся отделка и фурнитура, даже одежда официантов, были выполнены в сливочно-белых тонах с незначительным вкраплением бардового и сияли глянцем, так что свет, падающий из белых куполообразных потолочных плафонов, отражался буквально от всего и, после уличных сумерек, немного резал глаза. Наш заказ был на мое имя – Майклсон (Ник ведь теперь у нас Морган с легкой подачи моего болтливого языка), так что, мельком взглянув на карту рассадки, метрдотель улыбнулся нам теплой дежурной улыбкой и повел между столиков и кабинок по залу, направляясь к окну, где нас уже ждал сервированный на двоих столик. Пока мы шли между пьющих, жующих и смеющихся шуткам своих визави сытых довольных людей, Ник, внезапно взял меня за руку и, не сбавляя шага, поднес тыльной стороной ладони к губам, чтобы поцеловать. Поцелуй был холодным, но милым. И странным. В бытность братом Нику нередко доводилось держать мою руку в своей, но тогда это было будничным, обыденным жестом, а сейчас вызывало стеснение и вгоняло в приятный озноб. Наверное, все дело в том, что раньше я покорялась послушной сестрой воле брата, а сейчас отзывалась взволнованным женским естеством на ласку мужчины, позвавшим меня на свидание в ресторан, который я выбирала сама. Ник позволил мне выбирать! В жизни смертных такое сравнимо с вручением ключа от квартиры и пароля от банковской карты – «я люблю тебя» на практичный бытовой лад. Отпустив мою руку, Ник легко отодвинул мне стул, помогая присесть за наш столик, а когда опустился на свой стул, напротив меня, снова взял мою руку в свою поверх чисто-белой, сильно накрахмаленной скатерки, слегка грубоватой на ощупь. Потом подошел официант и Ник принял у него оба наших меню и винные карты для себя и для дамы. Передав мне две тонкие папки в бежевом кожаном переплете, брат, пытаясь говорить невзначай, сделал мне комплимент: - Сейчас я должен отметить, Ребекка, что твой вечерний наряд поражает воображение, хоть и не оставляет простора для фантазии. - Это был комплимент или просьба прикрыться? – мне захотелось поддержать эту шаловливую пикировку, обстановка заведения прекрасно располагала к интимному шепоту через стол. Ник бесстыдно улыбнулся и, спрятав лицо за разворотом меню, сообщил 3 видам супа и 6 основным мясным блюдам: - Я любуюсь любою тобой, а другие – пусть смотрят в тарелки, это ведь ресторан, а не выставка дам. Я тоже раскрыла меню. Заказав утку с вишнями мне и органический стейк с кровью Нику, мы согласились на общее Пино Нуар 2002 года и отвергли десерт. - Поедем сегодня ко мне? – в ожидании ужина, Ник все так же держал мою руку, выводя большим пальцем витиеватый узор на запястье. Расслабленность и благодушие красили брата, но ответ мой был однозначное: - Нет. Во-первых: среда, а у нас уговор, во-вторых: на мне висит проект для сдачи – портрет незнакомца в быту. - И кто на портрете? - Отец. Ник напрягся молниеносно, сжав мне ладонью ладонь как в тисках. Нужно слушать до конца, дурачок. - Твой отец. Со своим я имела знакомство. - Мой отец? – разжалась стальная ладонь. - Я полагаю, что он существовал когда-то, если только Эстер не призвала себе в грелюшоны одного из демонов ада, хотя, зная тебя, эта версия имеет большую вероятность оказаться в итоге единственной истинно верной. Ник расслабился и рассмеялся, продолжая выводить пальцем круги на тонкой, словно папиросная бумага, коже моей открытой кверху руки. - Я хочу на него посмотреть. - Давно не смеялся? Из нас двоих – художник ты, а я твой бесталанный подражатель. - Моя любимая женщина рисует портрет моего отца, возможно, демона ада, так что будь там грубый набросок, большеносая карикатура или даже россыпь пересеченных кругов вместо тела – я должен это увидеть, понимаешь, Ребекка? Я сглотнула. Ник назвал меня любимой женщиной. Пусть это еще не любовь в широком значении слова, но уже и не любовница - субститут неловкой сестры. - Ты напряглась, - брат смотрел на меня с молчаливым вопросом, и мне не захотелось выдумывать отговорку или юлить, не сейчас, не когда мы настолько друг другу близки (и не только узостью стола, но и открытостью душ). - Ты назвал меня любимой женщиной. - И? – не оценил по достоинству важность события Ник. - Это впервые. - Ерунда, я постоянно называл тебя любимой, - брат только мотнул головой, подтверждая незначительность слов скупым жестом. - Ник, это впервые, - я повторила с нажимом, вывернув свою правую руку из пальцев Ника, чтобы скрестить ее с левою на груди. Момент был испорчен и брат это понял. Приподнявшись со стула, отъехавшего назад с противным скрипом, он перегнулся через – благо, узенький! – стол и посмотрел на меня в упор, буквально нос к носу прижавшись свои лицом к моему: - Ребекка – ты и есть вся моя любовь. Все, что во мне есть от этого светлого чувства – я получил прямиком от тебя, во мне нет, да и не нужно, места для других любовей. Так что назвать тебя любимой – это любвная любовь, двойная констатация одного неоспоримого факта. - Ваша утка и стейк, - сообщил официант и Ник сел на место. Остаток ужина мы молчали: Ник все сказал и прибавить было нечего, а я пыталась в уме осязать границы наших отношений. «Ты и есть вся моя любовь, Ребекка». То, что казалось мне издалека ручьем, вблизи было безбрежным океаном, чарующим, но и пугающим до дрожи. За время ужина я трижды уронила вилку и чуть не опрокинула бокал с вином, но Ник успел его поймать и протянуть обратно в слабую хватку моих дрожащих пальцев. До моего дома от Lumière можно дойти пешком минут за 20, но мы приехали сюда на машине Ника – он забрал меня у порога коттеджа и сопроводил в ресторан, хотя для этого ему пришлось вернуться домой, переодеться и вывести из гаража свой Мерседес – прошлую ночь, как и все остальные по будням, он провел у меня. - Давай заберем демонический фронтиспис de ton père и поедем к тебе, ссудишь мне один из своих роскошных мольберт для творческих мук, м? - А как же среда? - Прекрасно продолжит свое течение на улице Лощинной в доме… - 245. - В доме 245 среда еще ни разу не бывала, суббота с воскресеньем задаются и выглядят нелепо в глазах будней. - Согласен, нужно исправить календарную несправедливость. Заедем за твоей картиной, - Ник хотел сказать мазней, но благоразумно удержался в рамках приличия – вот как укрощает самодуров надежда на скорый секс, - и вперед, в приют грез, ведь «если способность женского сердца любить не умерла, ничего еще не потеряно». - Ты всегда выбираешь что-то особо мудреное, Ник, - Ремарк был уместен для нас: та же горечь начинки в глазури из внешнего счастья. - Сказала девушка, процитировавшая несколько месяцев назад на кладбище Ньютона легенду об Уленшпигеле. - Так я пытаюсь не отстать в развитии, в моей истории, в отличии от твоей, есть некоторые пробелы. - Ты никогда мне не простишь этот кинжал, я полагаю. - Никогда, пока мы помним все детали – мы остаемся Ником и Ребеккой, а не комичной парочкой влюбленных дурачков. Ник остановился на пути к парковке так резко, что я влетела ему в спину, не успев затормозить. В последнее время он постоянно держал меня за руку, держал к себе поближе, как будто я могу потеряться в толпе или спрятаться в шкафу. Даже сейчас, распластавшись нелепым скатом на его каменной спине, я ощущала своею холодной ладонью прохладную сухость его. - Ник, что? Но брат молчал, так что я прижалась щекою к его плечу, свободной рукой обхватив ширину груди брата, вцепившись пальцами в лацкан пиджака. - Ник, - я снова его позвала. Пусть вечерняя улица Вашингтона и опустела, стоять посреди тротуара как скульптуре из пантомимы было немного неловко. - Поедем сразу ко мне. - Почему? А портрет? - Воображение, наконец, победило, так что хочу разорвать это твое полупрозрачное манкое платье и снова увидеть тебя такою как есть, настоящей Ребеккой. И я не нашла что ему возразить. Спустя 20 минут мы вошли в спальню Ника. Воображение пождимало, так что Ник торопился раздеться, путаясь в пуговицах, застежке ремня и даже в брючине костюма, я – напротив, легко сбросила платье и ждала его на постели, наблюдая за антрепризой с одеждой. Разобравшись с оберткой, Ник спешил вручить мне подарок, но я сделала пальчиком строгое «ни-ни» прямо у него перед носом: - Кто-то забыл разорвать в порыве страсти мое порочное платье, хотя обещал... - Ладно, - Ник свесился с кровати, легко подхватил платье с пола, взял по лямке в каждую руку и молниеносно разделил вечерний туалет (за 3 тысячи долларов) на два равновеликих лоскута черной материи с кружавчиками и гипюром, - уже разорвал. Сейчас будет страсть.