Братик

В первый раз Мари Готье убила своего брата в день, когда ей исполнилось шесть лет. Семейство Готье было одним из сотен семейств добропорядочных французских буржуа, проживающих немалую ренту, полученную по наследству от родителей госпожи Готье, в девичестве Фаркуар. Господин Готье не стал продолжать наследственное торговое дело, ибо у него были два старших брата, отличавшихся куда большей сметкой и деловой хваткой, и его доля наследства, вложенная в компанию братьев, также постоянно увеличивалась. Господин Эжен Готье желал стать политиком и быть избранным в Палату Депутатов и этой своей страсти отдавался со всем самозабвением. Госпожа Готье была образцовой женой, во всём бывшей отражением своего мужа. Она вела дом, как истинная хозяйка, задавала званые вечера, занималась благотворительностью, и была безукоризненна во всех отношениях, получив в своё время приличествующее девушке из богатой, но не слишком знатной семьи, образование в пансионе сестёр Лябурб на Розовой улице. Когда родители нашли ей жениха, то юная Луиза Фаркуар и не вздумала пойти против их воли, и не прогадала. Отношения между нею и мужем были самые тёплые, они называли друг друга «дорогой мой» и «душенька моя», к тому же, спустя десять месяцев после свадьбы Луиза родила первенца – девочку, которую господин Готье назвал Мари Мирабель в честь своей двоюродной бабки с отцовской стороны – зловредной и нестерпимо богатой старой девы, которая, однако ж из всех своих внуков более всего выделяла Эжена, частенько говоря так: «Эжен наименее глупый из моих внуков, а умных-то так и не уродилось». Тем не менее, бабушка Лили стала крёстной милой малышки Мари, и виды на наследство от бабки у Эжена подскочили весьма существенно. Господин Готье любил свою дочь, а уж госпожа Готье и вовсе в ней души не чаяла. Девочка росла в атмосфере всеобщего обожания, да она и в самом деле была хороша, как ангелок. От блондинки-матери ей достались прекрасные небесно-голубые глаза, а от отца – великолепные густые тёмно-русые волосы, слегка завивающиеся на висках, так что горничная маленькой Мари, Коринна Этуш, всегда прилагала немало усилий, чтобы расчесать их и заплести аккуратные косички, которые собирала на затылке большим бантом, трепетавшим, словно крылья бабочки. Мари была умна, мила, прилежна и некапризна, радуя своих любящих родителей, но господин Готье, к тому времени уже блиставший в Палате Депутатов длинными речами и бессвязными законопроектами, всё чаще задумывался о том, что ему нужен наследник и продолжатель славных традиций рода. Какое-то время этого не получалось, но потом госпожа Готье съездила по совету семейного врача на воды, и после этого вторая беременность наступила весьма быстро. А то, что Коринна Этуш, сопровождавшая госпожу Готье и Мари в эту поездку на курорт, рассказывала шёпотом кухарке и двум остальным горничным про симпатичного улана, который явно оказывал госпоже Готье знаки внимания, порой затягивавшиеся до утренней зари, оставим исключительно на совести полуграмотной деревенской девицы. Госпожа Готье была безупречна, к тому же означенный улан приходился ей троюродным кузеном с материнской стороны. Итак, госпожа Готье забеременела, и в положенный срок родился мальчик – очаровательный белокурый ангелочек с младенчески-голубыми глазами. Счастливый отец осыпал госпожу Готье подарками, а сына сразу же полюбил всем сердцем. Особенно когда нашёл на теле младенца крошечное родимое пятно – с левой стороны, у соска, такое же пятно было и у него самого. Более незримое присутствие улана никогда не тревожило эту семью. После рождения братика Мари почувствовала себя покинутой и заброшенной. Госпожа Готье довольно долгое время после родов не вставала с постели, а господин Готье теперь пропускал мимо ушей болтовню дочки, нетерпеливо осведомляясь у няни малыша: «Как там Шарль?». И сам он частенько посещал детскую и сидел, любуясь на спящего малютку, пускающего во сне умилительные пузырики. Мари некоторое время терпеливо ждала, когда все вспомнят о ней, но всё оставалось по-прежнему. Родительское внимание и забота были отданы «наследному принцу», а Мари отошла на второй план, как оказалось, навсегда. Более того, оправившаяся от родов госпожа Готье сразу же заговорила с дочерью о том, что сразу после её шестилетия отдаст её в приснопамятный пансион сестёр Лябурб на Розовой улице на положении пансионерки. Это значило, что дома девочка будет бывать только во время каникул, всё остальное время проживая в закрытом пансионе, где не практиковалось общение воспитанниц с посторонними людьми во избежание соблазнов. Мари разозлилась. Как! Уехать от родных, сменить хорошенькие шёлковые и атласные платьица нежных цветов, бантики и украшения на скромное голубое платье с белым передником, которые носили пансионерки до самого выпуска? Лишиться собственной горничной, более не жить в своей прехорошенькой комнатке, а делить спальню с пятью-шестью другими девицами? Рано вставать и ежедневно начинать день с молитвы в холодной часовне? Питаться весьма скудно и не иметь возможности поесть любимых пирожных? Сидеть на долгих скучных уроках, где за каждый проступок строгая мадам учительница бьёт линейкой по пальцам и ставит в угол на колени на рассыпанный горох? Благодаря рассказам матери, маленькая Мари очень хорошо представляла себе, каково живётся в пансионе, и вовсе не хотела туда отправляться. Правда, мать Мари всегда вспоминала о пансионе с доброй улыбкой, но Мари её воспоминания вовсе не казались прекрасными. Разозлённая девочка смогла скрыть своё состояние от госпожи Готье и, засыпая, поняла, кто виноват в её бедах. Конечно же, новорожденный братик, крошечный Шарль! Когда наступила глубокая ночь, Мари, которая усердно притворялась крепко спящей, пробралась мимо уснувшей горничной, неслышно прокралась по коридору и осторожно, не скрипнув дверью, вошла в детскую малютки Шарля. Няня Шарля крепко спала, слегка похрапывая, спал и сам малыш, и Мари, неслышно, словно тень, подошла к колыбельке, взяла одну из расшитых атласных подушечек и прижала её к лицу младенца. Маленький Шарль несколько раз слабо трепыхнулся и замер неподвижно. Мари вернула подушечку на место и неслышно выскользнула из комнаты, вернувшись к себе. Торопливо забравшись в постель, она сладко заснула, предвкушая, как дом утром огласится стонами и криками по поводу смерти маленького чудовища. Однако утро прошло без всяких изменений, а когда умытая и причёсанная Мари спустилась к завтраку, она увидела, что няня Шарля кормит его кашей, усадив на высокий стульчик, а он радостно машет маленькими ручками. Мари присмотрелась… и поняла, что младенец, без сомнения, мёртв – об этом говорило и посинелое лицо малютки, и перекошенный ротик, и пустые, бессмысленные, словно оловянные пуговицы, глаза. Но при всём этом малыш двигался, гулил и поглощал жиденькую молочную кашу с завидным аппетитом, и никто из родных не замечал никаких изменений в его внешнем облике. Более того, висевшее над камином зеркало отражало прежнего, живого Шарля – очаровательного пухленького малыша с ямочками на щеках и белокурыми кудряшками. Мари была в таком ужасе, что даже слова родителей о том, что она отправляется в пансион сестёр Лябурб завтра же, встретила скорее с облегчением – лишь бы не видеть этого живого мертвеца, сидящего на руках у няни. Последующие десять лет девочка провела в пансионе, приезжая домой только в редкие каникулярные дни. И она видела, как изменяется Шарль. Постепенно из мёртвого малыша он превратился в мёртвого ребёнка – кожа на его лице натянулась и почернела, плоть отваливалась кусками, обнажая голые кости кистей рук, изо рта порой выпадали маленькие червячки, светлые пряди волос сделались редкими… Мари стоило большого труда держать себя с братишкой ровно и дружелюбно, ведь зеркало показывало ей очаровательного мальчика с нежной румяной кожей и яркими синим глазами – милого и улыбчивого… Пару раз Мари убивала его: один раз - подстроив падение с высокой лестницы, второй раз – подсыпав в чашку с горячим шоколадом дозу крысиного яда, которая могла бы убить лошадь. Бесполезно. Таинственную нежить, вселившуюся в мёртвого брата, не брало ничто, а все окружающие не замечали в мальчике ничего странного. Господин Готье обожал сына, госпожа Готье баловала его, учителя в гимназии хвалили, соученики восхищались. Только Мари видела его истинный облик, и это было для девушки самой настоящей пыткой, отчего в пансион после каникул она возвращалась несчастной и разбитой. И поговорить с кем-либо о том, что происходит с нею, она не могла из боязни, что её признают умалишённой и навеки запрут в одну из этих ужасных больниц, где на несчастных надевают смирительные рубашки и поливают холодной водой из шланга, дабы охладить больной воспалённый мозг. А когда Мари исполнилось шестнадцать лет, её призвал к себе господин Готье и заявил, что нашёл ей прекрасного жениха – среднего сына знатной дворянской семьи Франсуа де Варжа. Граф де Варж, отец Франсуа, мало что имел за душою, кроме своей знатности, ибо состояние своё успел успешно промотать, увлекаясь конскими бегами и очаровательными танцовщицами из театра Опера. А теперь он искал для своих сыновей выгодные браки с богатыми наследницами. Старший сын уже женился на дочери банкира Ла Фритта, а теперь пришла очередь среднего. Господина Готье не смущала наследственная склонность зятя к мотовству – он не сомневался, что брачный договор, составленный по всем правилам, охладит эту страсть. А то, что его предполагаемые внуки станут дворянами - вот это нравилось немолодому политику более всего, ибо, как всякий плебей, он втайне мечтал о вхождении в круг благородных. Мари не стала возражать отцу – в семье это было не принято, к тому же, мысль о том, что вскоре она окажется далеко от мёртвого брата и сможет забыть всё, как страшный сон, сделала её почти счастливой. Господин Готье не поскупился на приданое для единственной дочери, и помолвка была заключена. Жених – невысокий, но державшийся с удивительным достоинством, безупречно одетый приятный шатен ей скорее понравился, а уж сам Франсуа был очарован внешностью и благоприобретёнными в пансионе сестёр Лябурб манерами Мари. Так что не было никаких причин медлить со свадьбой, и Мари начала считать дни до своего освобождения. Она была убеждена, что когда Франсуа наденет ей на палец кольцо – многолетний кошмар закончится. Франсуа часто приезжал с визитами и дарил невесте маленькие милые пустяки – белоснежные лилии и пёстрые орхидеи, маленькие воздушные пирожные из дорогой кондитерской и надушенные лайковые перчатки, и много других милых мелочей. Девушка привязалась к жениху и почти влюбилась в него, он же был безупречен. Шарль тоже, казалось, был рад грядущему замужеству сестры, но только одна Мари видела, как в провалившихся глазницах продолжавшего разлагаться мертвеца порой вспыхивает зловещий красноватый огонёк. Но мальчик был так мил, так приветлив, что все дружно восхищались его умом, красотой и тактом. Вечером накануне свадьбы Мари пожаловалась на лёгкое недомогание и отправилась спать пораньше. Семейство Готье и друзья дома, прибывшие к ужину, сочувственно закивали, а Шарль, прежде чем она успела отстраниться, обнял сестру и поцеловал её в щёку, горячо сказав: - Ступайте спать, дорогая сестрица, и будьте завтра самой прекрасной невестой! А я желаю вам всяческого счастья! Мари вежливо сделала реверанс и отправилась к себе, чувствуя, как на месте поцелуя Шарля разливается жуткий леденящий холод, как постепенно немеет её щека, а за нею и всё лицо. Но она разделась с помощью горничной и, упав в постель, тут же уснула. Разбудила Мари всё та же Коринна Этуш, и девушка еле смогла сдержать крик ужаса. Коринна была мертва – так же мертва, как и Шарль. Её лицо посинело, горло распухло, а через треснувшую гниющую кожу лица проступали голые кости черепа. Онемевшая от ужаса девушка не смогла проглотить ни куска из принесённого завтрака, а потом, когда в комнату вошли другие горничные и стали облачать её в прекраснейший свадебный наряд, она убедилась, что мертвы и они. Но девушка молчала, повторяя про себя, что всё это пройдёт, когда она станет женой Франсуа. Её одели, причесали, прикрепили к причёске цветы флёрдоранжа и белоснежную кружевную фату, а затем Коринна Этуш помогла Мари спуститься вниз, где невесту уже ожидал экипаж и ещё более принаряженные против обыкновенного родители вместе с Шарлем. Мари уже почти не удивилась, когда поняла, что госпожа и господин Готье превратились в два иссохших скелета, облачённых в дорогие нарядные праздничные одежды, что кучер экипажа выглядел, как висельник, вынутый из петли, и что даже лошади были распухшими мертвыми тушами с торчащими с боков обглоданными костями рёбер. Только Шарль не изменился, но ведь он и так был мёртв. Всю дорогу до церкви будущая новобрачная молчала, опустив на лицо кружевную фату. Она боялась, что иначе её искажённое ужасом лицо вызовет у окружающих желание запереть её в психиатрическую больницу и никогда более оттуда не выпускать. Но не ужасаться было невозможно. Её окружали мертвецы – мертвецы, спешащие по своим делам, занятые своей ежеутренней суетой, мертвецы, дружелюбно махавшие руками свадебному экипажу. Когда на входе в церковь господин Готье подал дочери руку, дабы отвести её к алтарю, она с трудом заставила себя принять её и сразу почувствовала, как её холодные пальцы сжали сухие голые кости. - Не волнуйся так, малышка, - доброжелательно проскрипел мёртвый отец, - в свадьбе нет ничего страшного, спроси хотя бы свою матушку. - Конечно, мой дорогой, - отозвалась мёртвая госпожа Готье, - я ежедневно благословляю небеса за наш счастливый брак, - и из её рта выпала жирная кладбищенская сороконожка. Мари, сдерживаясь из последних сил, прошла в церковь под громкую органную мелодию. Франсуа и его отец уже ожидали их у алтаря, а на скамьях в маленькой церкви расселись разряженные в пух и прах мертвецы – жуткие, осклизлые, истекающие гноем и сукровицей. Мари сделала несколько шагов вперёд… и тут Франсуа обернулся, и девушка увидела, как из-под белоснежного свадебного цилиндра на неё смотрят жуткие пустые глазницы и скалятся редкие желтоватые зубы скелета. Сердце девушки не выдержало, и она осела на пол бесформенной грудой белоснежного шифона и дорогих алансонских кружев, наконец присоединившись к миру мёртвых. Началась суета, и никто не заметил, какими торжествующими взглядами обменялись Франсуа и маленький брат невесты, Шарль. А в маленьком городке во французских Альпах до сих пор рассказывают туристам красивую романтичную историю о невесте, чьё сердце разорвалось перед алтарём от счастья и великой любви.