Холод, что отрезвляет.

Логан не привык поддаваться собственным желаниям даже тогда, когда особенно хочется. В те моменты, когда непривычно хуёво, и они практически берут верх над рассудком, ему необходимо что-нибудь сломать — самому себе, конечно же, — чтобы перестать хотеть. Когда-нибудь даже регенерация не будет казаться такой спасительной. — Ты слишком много думаешь. Прекрати. Барнс шипит, словно кошка — сейчас он меньше всего похож на убийцу столетней выдержки, которому ничего не стоит раскроить череп голыми руками — распластанный под ним, взмокший от пота, насквозь пропахший сексом. Логан смотрит на него с восхищённым презрением, но не спешит подчиниться чужой воле. Потому что знает, чего добивается Барнс: обнуления себя и собственной пустоты в душе. Потому что — Джеймс ненавидит эти ёбаные барнсовские “потому что” — ему не нужно быть телепатом, чтобы понять, что Зимний бежит от самого себя и собственного “хочу”. Другого. Не тебя. Но всё равно сплю с тобой, потому что ничего другого не остаётся. Хоулетт ненавидит слово “ебля” или “трах”, потому что, в большинстве случаев, это — ни разу не она, но Зимний считает иначе. Выеби. Вытрахай. И ещё куча других, неподвластных разуму Логана, “еби” и “трахай”. Хотя, в большинстве случаев, ему действительно наплевать на названия и их расшифровки. Ему бы добраться до любой горизонтальной поверхности за закрытой дверью какой-нибудь занюханной квартиры, чтобы — о, чёрт и ещё стократное “да” — вытрахать из Барнса остатки мозгов. Потому что нельзя так откровенно смотреть на него только в присутствии Роджерса. Потому что нельзя, якобы случайно, задевать его ногу под столом. Потому что нельзя вести себя, как отмороженный мудак, а за закрытой дверью превращаться в дешёвую шлюху, которая на всё готова, лишь бы ей заплатили после. — Я не думаю. Взгляд — глаза в глаза — безумный, до одури пьянящий, и хочется выпустить когти, вспороть кожу, вырвать клочки мяса и запачкать белоснежные простыни алой кровью Зимнего. В Логане просыпается неутолимый голод. Он забывает, что такое “не хотеть” — и кусает Барнса в шею, вцепляется зубами в нежную кожу, с удовольствием вслушиваясь в чужие хриплые стоны. — Блядь, прекрати это. Просто выеби меня. В такие моменты хочется — опять — помедлить, потянуть: тогда Барнс разозлится, вскинется, сам насадится на его член и вытрахает всё, что только можно; проблема лишь в том, что Хоулетт этого не любит. А Барнс любит всё, что ненавидит Хоулетт. Джеймс ненавидит то, что любит Джеймс. Росомаха почти рычит: Зимний нарывается. Когти лезут сами собой, впиваются в кожу запястий — Барнс снова шипит, дёргается в его руках — и тут же обмякает. — Попроси нормально. Заебал уже требовать. Зимний смеётся в голос. Росомаха ждёт. Когти врезаются в кожу сильнее, кровь ручейками стекает на простынь. Как хотелось. — Охуел? По-моему, достаточно того, что я позволяю тебе быть сверху и подставляю свою задницу для того, чтобы ты не лишил жизни ещё одну шлюху. Равноценный обмен, не находишь? — Нет. Ты делаешь это потому, что тебя отшил Роджерс. Проблема лишь в том, что я — не он, — Хоулетт не успевает одёрнуть себя от излишней прямоты, затрагивая своё — ненавистное и больное — Барнса. Он чувствует, как Зимний насаживается на его когти сам, протыкая запястья насквозь. Впервые от запаха чужой крови начинает мутить так, как никогда раньше. — Иди на хуй! — выплёвывает Барнс и собирается оттолкнуть от себя Росомаху, но откидывается обратно на подушки, когда Хоулетт загоняет ему на всю длину. Теперь Логану действительно похуй на то, что Джеймсу, может быть, больно и неприятно — он трахает его так, словно в последний раз, не позволяя даже выдохнуть нормально: жёстко, резко и быстро, буквально вбивая в кровать всем своим немалым весом. Зимний не пытается вырваться, а закрывает глаза, сильнее вцепляется в чужие плечи, оставляя там синяки, которые сойдут под утро, и позволяет себя — да-да, именно так — трахать. И ему, на самом деле, всё равно, что Хоулетт думает на этот счёт. Они кончают практически одновременно, и это не кажется Логану тем, что нужно сегодня запомнить. До рассвета остаётся ещё жалкая пара часов — Зимний молча уходит в душ, а Хоулетт откидывается на подушки, восстанавливая сбившееся дыхание и душевное равновесие. Ему и сегодня не удалось вытрахать всё ненужное из головы Барнса. Логан знает, что Джеймс не попрощается с ним перед уходом. Покинет пределы квартиры бесшумно, не позволив что-то сделать или сказать. Смятые и окровавленные простыни ещё хранят запахи очередной ночи, и Хоулетт закрывает глаза, вслушиваясь в равнодушные шаги на лестнице. В такие моменты Логан искренне жалеет о том, что он — не Стивен Роджерс.