Так близко и так далеко

Я опускаюсь на колени у изголовья его кровати. Тусклый свет от единственной на всю спальню лампы падает прямо на его лицо. Я всматриваюсь в потрескавшиеся губы в вишнёвых от вина пятнах, в не до конца прикрытые веки, из-под которых блестит тонкая полоска белого глаза. Он спит с полуоткрытыми глазами. Он спит на спине. Я никогда не могу заснуть так. Грудь беспокойно вздымается от неровного дыхания. Провожу рукой по его жёстким волосам. Ещё месяц назад мы оба носили волосы до плеч с длинной чёлкой. Потом мы постриглись. И снова как под копирку. Но всё же, его волосы мягче моих. И его глаза более ясные. Улыбка приятнее, на фоне её, моя превращается в абсурдный оскал, а глаза стремительно тускнеют. Его голос звонче моего, и смех аккуратнее и приличнее. Как будто я первая версия, родился таким, а он чуть позже, чуть более подкорректированный, чуть красивее. Чуть лучше. Усовершенствованная в мелочах версия меня. Или это я – недоработка? Та самая ранняя версия, что выходит перед шедевром и принимает на себя всю критику. Я уже давно начал задумываться об этом. От него ещё идёт терпкий запах сухого вина и каких-то пряностей. Смешивается с головокружительным запахом его кожи и пьянит меня с каждым вдохом всё сильнее. Мои пальцы срываются и касаются его горячего лба. Невыносимо хочется завыть, застонать изо всех сил и прижаться к нему губами. К его горячей пульсирующей шее, к губам с вишнёвыми пятнами, к этим беспокойно трепещущим векам. Перебираю стоящую чёлку и шумно вздыхаю. Джордж открывает глаза. - Ты чего опять? – хрипло спрашивает. Я молчу. Разве ему снова непонятно. Если бы. Если бы он ничего не знал. Ничего не знал о моих снах каждую ночь, где я целую его лицо, о моих воспоминаниях о том, что в зеркале Еиналеж я видел, как он обнимает меня и ласково улыбается. О том, что я просто растворяюсь в нём всё больше с каждым днём моей грёбаной жизни. Жизни рядом с солнцем, но без возможности дотянуться до обжигающего светила. А будь моя воля – и я бы сгорел в его ласковых лучах без остатка. Я печально смотрю в его покрасневшие глаза и тихо отвечаю: - Ничего, Джордж. Просто хотел узнать, как твоё здоровье. В его глазах плавает такая тоска, что мне больно смотреть, и я отворачиваюсь. - Мне намного лучше, - отвечает он и осторожно кладёт руку мне на плечо. – Фред. Я не могу ни ответить, ни повернуться, потому что уже чувствую, как мои глаза наполняются мерзкой солёной мокростью. - Фред, - он тоже не думает отступать от своего. – Я не могу смотреть, как ты мучаешься. - А кто обрёк меня на эти мучения? – я резко поворачиваюсь и смотрю в глаза брату. – Я, тем, что влюбился в тебя, или ты, тем, что тогда меня отверг? Джордж молчит. Нервно кусает запачканные губы. От простуды у него пылают щёки и лихорадочно блестят красные глаза. Я готов отдать за него весь свой мир. Он готов выслушать меня в три часа ночи, больной и усталый. Учитывая наше, такое разное отношение друг к другу – почти равноценно. Сегодня мы варили глинтвейн. Я почти уже сошёл с ума. Он садится на постели. Видимо, братишка так устал, что рухнул спать, даже не раздевшись. Мятая рубашка еле слышно шуршит с каждым его шевелением. Джордж мягко берёт меня за руку. - А если я умру? – вдруг спрашиваю я. – А, Джордж? Что ты будешь делать? - Ты не умрёшь! – его щёки вспыхивают ещё сильнее. – Фред, прекрати. Давай спать. - Переводишь тему? – я выдёргиваю руку. – Джордж, я хочу знать, что ты будешь чувствовать, если я вдруг умру. - Фред! – вижу, что Джордж уже зол. В гневе он особенно прекрасен. Стыдно признать, но я обожаю, как выглядит брат, когда он зол, плачет или болен. И вот сейчас он сидит передо мной в тусклом свете, его щёки пылают от болезни и злости на меня, глаза блестят, он прерывисто дышит и сжимает пальцами простынь. - Я слушаю твои истерики всегда, когда тебе вздумается! – его крик выводит меня из любования. – Ты – самый близкий мне человек. Я люблю тебя, Фред, больше всех на свете. Какая, к чёрту, разница, люблю я тебя как брата или как любовника, если я в любом случае тебя люблю?! Он замолкает и смотрит на меня. Я тоже молчу. Сейчас или никогда. Я хватаю Джорджа за руку, притягиваю его к себе и целую в сухие губы. Они кисло-горькие от вина. Примешивается вкус крови. Должно быть, я прокусил ему губу. Джордж в шоке смотрит на меня. Я решаю действовать. Углубляю поцелуй, позволяя своему языку ворваться в жаркий рот брата. Он не отвечает, но и не препятствует. Провожу языком по его ровным зубам, по горячим дёснам, встречаюсь с его языком, безвольно лежащим у нижних зубов. Мне горько от вина и накативших слёз. Что-то сладкое и еле уловимое примешивается к ощущениям, но я уже не могу понять, к каким именно. Горько-сладкий вкус достигнутой цели. Слёзы душат. Я не могу оторваться от Джорджа. Ветром распахивается окно, и тучка лёгких снежинок врывается в комнату. Я прижимаю Джорджа крепче к себе и роюсь в его волосах рукой. Жёсткие и мягкие одновременно. Опьяняющий аромат его тела, его духов, его волос, вина на его губах. Я проваливаюсь в горько-сладкую бездну, обливая его лицо своими слезами. Мне кажется, что это не слёзы, а свет струится из моих глаз на его воспалённые губы. Джордж прерывисто дышит и пытается судорожно схватить воздух. Задыхается. Я отстраняюсь. Джордж заходится в приступе кашля. Ласково провожу тыльной стороной кисти по его дёргающейся спине, чувствую выпирающий позвоночник. Брат кое-как приходит в себя от кашля и смотрит на меня. В его глазах ни намёка на вдруг проснувшиеся чувства. Скорее непонимание и печальный укор. - Джордж, - чуть не срываюсь, произнося любимое имя. – Почему, Джордж?! - Ты мой брат, - шепчет он. – Любимый брат. Я слишком сильно люблю тебя, братишка, чтобы полюбить как-то иначе. - Но я же могу! – я вскакиваю и отпинываю стул, стоящий рядом. – Я же могу, чёрт возьми! Я же люблю тебя! Джордж! Неужели ты не можешь просто взять и полюбить меня так же?! Хватаю плед с его кровати и швыряю в другой конец комнаты. Он сидит и смотрит. Подхожу к своей постели, по пути пнув тумбочку. Я опять всё испортил. Падаю на свою кровать лицом в подушку. Слышу, как Джордж встаёт и закрывает окно. Неужели мне так и не положено ничего более этого горького эгоистичного поцелуя с привкусом вина? Чувствую, как Джордж мягко опускается на мою кровать и осторожно берёт меня за руку своими холодными пальцами. Я поворачиваюсь к нему. Я настолько переполнен радостной надеждой, что она готова хлынуть из моих глаз уже точно, будто свет. Но натыкаюсь на взгляд Джорджа. Он виновато улыбается. В его глазах какая-то обречённость, печаль и отказ. Он наклоняется ко мне и тихо говорит: - Если бы всё было так просто, Фредди. Прошу, оставайся моим братом. Мы это всё переживём. И он, оставив в моих волосах свой невесомый поцелуй и лёгкий запах вина и пряностей, уходит к своей кровати. Чуда не случилось. Я лежу, глотая слёзы. От второго отказа они стали ещё горше на вкус. Когда дыхание Джорджа на соседней кровати становится всё более ровным, и он начинает тихонько свистеть носом, я осторожно встаю с кровати и подхожу к нему. Пусть он не любит меня так, как люблю его я, но он прав, он любит меня ничуть не меньше, просто по-другому. Смотрю на такого до боли любимого брата. Как же тяжело и легко одновременно смотреть на него. Я опускаюсь на колени у изголовья его кровати. Тусклый свет от единственной на всю спальню лампы падает прямо на его лицо. Я всматриваюсь в потрескавшиеся губы в вишнёвых от вина пятнах, в не до конца прикрытые веки, из-под которых блестит тонкая полоска белого глаза. Он спит с полуоткрытыми глазами. Он спит на спине. Я никогда не могу заснуть так. Его дыхание теперь ровнее. На губах теперь ещё еле уловимый след моих губ. Легко целую, оставляя рядом ещё один свой след. Джордж тихо стонет, но не просыпается. Моя улучшенная версия. Смотрю на него и боюсь даже коснуться рукой. Мог ли я подумать, чёрт возьми, мог ли я раньше подумать о том, что будет так? Нет, нет… разве когда-либо? Но теперь поздно, теперь только Джордж. Рыжее солнце в моей глупой жизни. Так близко и так далеко.