Девять кругов Ада

В это время года в Лусаке, Замбия невыносимо жарко. Местные живут и работают по ночам. Днем гуляют по улицам только жар, разевающий гнилостную пасть, и недоуменно оглядывающийся голод, в поисках жертв проскальзывающий в щели окон и дверей. Если посмотреть в его пустые глаза, можно увидеть лица, много лиц. Страдающих, коверкающихся лиц, обтянутых сухой кожей. Иногда Карлайл видит там себя. Он охотится днем, потому что ночью ему некогда. Днем рядом с ним бредет жар, даже не пытаясь дотронуться до лба. Его лапы отскакивают, обжигаясь о вечно холодную кожу вампира, и он гневно смотрит, не в силах даже пошипеть испаряемой влагой, потому что никакой влаги в вампире нет - ни моргать, ни дышать не нужно. Саванна не балует его крупными хищниками, но он и не ищет. Ему трудно смотреть здесь на льва, в большие осмысленные глаза, таящие осторожность и подозрение. «Я не знаю тебя, - говорит этот взгляд, - Ты опасный чужак. Поскорее уйди». Карлайл убивает много мелких хищников. Так он наказывает себя. За одержимость, за слабоволие, за множество мелких и больших грехов, воскрешая в сознании забытые отцовские фразы. «Не прелюбодействуй! Не убий!» Они несутся калейдоскопом вокруг него, забивая друг друга и смазывая смысл. Чтобы не рехнуться в одиночестве, сверкая посреди саванны своей кожей, он бежит и бежит, убивает и питается на лету. Он может пробежать от моря до моря, оросив водой жаждущую пустыню. Но ему все равно. Ночью в его небольшой, но чистый домик проталкиваются местные: черные как смола, умоляюще и с любопытством смотрящие на него поразительно чистыми белками глаз, не знающими цивилизации. Зачастую они не знают английского, но Карлайлу более пятисот лет, и он знает все, что нужно знать, и понимает все, что нужно понимать. Он неистово пытается лечить, налаживая доставку лекарств или справляясь лишь своим даром. Бедность, стоящая за плечом каждого посетителя, задумчиво и жадно смотрит на него, не имея возможности сомкнуть крепкую руку тупого отчаяния на его шее. Карлайл видел ее и раньше. Ему давно наплевать. Она знает, и кивает в ответ, признавая свое поражение. На руках у Карлайла кровь, куски гниющей плоти, все возможные жидкости измученного организма. Он привык. Он лечит, с тупым упорством сражаясь с болезнями, зная, что им на смену придут новые, и все повторится. «Бесконечный цикл, - пожимает плечами Бедность, - Я старше даже тебя, и схватку ты выиграешь. Но войну - войну тебе не осилить». И в этот раз очередь Карлайла кивнуть, потому что он тоже умеет признавать поражения. Отупение и отсутствие мыслей - вот что держит его здесь. Долгое, методичное, постепенное убивание в себе остатков человеческого. Две льдины, плывущие по зимней реке, столкнувшись, могут разве что поцарапать друг друга. Или вежливо обойти, полные взаимного безразличия, принятого оптимистичным сознанием за симпатию, и плыть каждая по своему течению. Он - ненастоящая льдина, он только притворяется ею. Настоящая льдина - Белла. Кусочек айсберга из крепчайшего арктического льда, по недоразумению отколовшийся и забредший в заурядную северную речку. Что тебе здесь надо, дочь айсберга? Чужих чувств, чужих эмоций? Не растаешь ли ты от них, не переполнишься ли ими настолько, что станешь частью этой речки? А руки обрабатывают, зашивают, согревают и оживляют. Много. Однообразно. Если бы Карлайла кто-то теперь спросил, какой он запомнил Африку, то получил бы странный ответ. «Африка? Древо из больных ног, рук, голов и других частей тела. Непрерывно стонет и качается на ветру. Словно у Данте в Аду», - поморщившись, бросил бы вампир и постарался забыть. Потому что однажды поток прервался, остановился, и Карлайл с ужасом бежал дальше, от себя и от осознания истины. У нее темные волосы и загорелая кожа. Она не африканка. Сложно сказать, как она тут оказалась. Простое, но явно европеоидное лицо, длинные ноги, подернутые жирком ягодицы, свойское поведение. - Венерическое, - говорит она, не испытывая по этому поводу ни смущения, ни сожаления. Смерив ее опытным взглядом и не углядев за плечом посетительницы тусклых глаз Бедности или сухой руки Голода, Карлайл впервые задает вопрос. - Вы точно не перепутали? Она хмыкает и находит место, куда ей сесть. У нее серьезное лицо, но каждую секунду Карлайлу кажется, что она сейчас улыбнется. И почему-то он испытывает тревогу, странное ощущение надвигающейся грозы. - Не-а. У меня нет регистрации и страховки. Я шлюха, если уж на то пошло. Ну вы же не расист, вроде. Всех лечите. Просто скажите, что это и какое нужно лекарство. Я сама достану. У нее припухлые руки с короткими ногтями. Кожа по бокам от ногтя отгрызена. Цепкая, крепкая девчонка. Сознание раздумывает, не включить ли панику. Знакомые руки. - Анализы сдавать необходимо, - неосознанно нарушая порядок слов, бормочет вампир, смутно надеясь на уход незнакомки. - Ладно вам, док. Это просто шлюха с венерическим заболеванием, а не королева Британии, - делает она умоляющие глаза, и у Карлайла внутри обрывается невидимая веревка. Он уже знает, что будет на дне пропасти, в которую он падает, но его дар - дар лекаря - уже решил за сознание. Машинально выискивая область поражения и выслушивая симптомы, он не замечает, как она хватает со столика недавно обработанный скальпель и играется им. На середине фразы про подозрительные боли, она ойкает и роняет его. Туман заволакивает сознание Карлайла. Он не голоден, нет. Кровью его не удивишь. Но он вдохнул, все-таки вдохнул ненужный воздух, и интуиция не помешала ему. Запах Беллы, почти-почти ее запах, просачивается в каждую пору его сознания, и все становится на свои места. Когда его взгляд сталкивается со взглядом девчонки, она неуверенно улыбается, и не понимает, что только что ошиблась в последний раз в жизни. Разрозненная гамма чувств: гнев, похоть, усталость и ненависть причудливо переплетаются, превращаясь в тугую змею, шипя и ища выхода. Они находят его там, в запрятанном в глубине вампирском законе, запертом Карлайлом законом человеческим. Закон этот - «убей». На секунду ему кажется, что он видит лицо Беллы Свон - таким, каким оно должно быть. Удивленное, испуганное, человеческое. Но черты снова неуловимо меняются, будто сопротивляясь смерти: теперь они гадкие, кривляющиеся, вымаливающие еще, еще похоти, больше гнева, жестокости. …Давай же, сделай все, что ты хочешь. Я хочу, чтобы ты это сделал! А потом убей!... И он отпускает себя. Отступает от всегдашних своих законов. Отказывается от всего, что когда-либо считал важным и нужным. Он рычит и позволяет всем чувствам слиться в одно - в жестокую похоть. Последним рывком он выпивает из еще живой девушки оставшуюся кровь и сворачивает ей шею. Хруст костей похож на щелчок захлопнувшейся двери, и Карлайл замирает. Он постепенно, секунду за секундой, осознает, что он сделал.