Фавны бесятся

Майкрофт сидит рядом с Джоном, сжимает его руку и заглядывает в голубые глаза. Тепло от чая все еще льется по телу, заставляя его чувствовать жар. Джон смотрит ему прямо в глаза и хочет что-то сказать, но не решается. Этот взгляд голубых глаз пронизывает сознание до самой души. Он мог бы заставить открыть Майкрофта самое сокровенное из его мыслей и чувств. То, что скрывается под ледяной маской. Хотя он и так это делает. Каждый раз. Уже год. Каждую среду он приходит в этот дом и они разговаривают. Обо всем. О политике, о телевидении, об обществе, о себе, о Шерлоке... О Шерлоке реже всего. Они не любят его вспоминать. Но каждый раз, когда вспоминают, то вспоминают что-то, что хранилось под сердцем долго-долго. Например, Майкрофт помнит, когда Джон рассказал, что Шерлок больше всего ненавидел какао в коробках и всегда жаловался Джону с таким смешным лицом, что какао совсем не такое и что его не проведешь. А был сам совсем как ребенок. А Майкрофт вспомнил, что как-то раз его брат увидел оленя, когда они были у родителей. У дома родителей был лес, и маленький пират любил там погулять. И уже через пару минут он старался тащить брата за руку в сторону того же леса, чтобы показать оленя, и описывал его рога. Красивые, величественные, витиеватые. Шерлок был уверен, что тот хотел поговорить с ним, и очень расстроился, когда пришел на опушку и никого не было. Тогда брат долго его обнимал и рассказал сказку о фавнах и что, возможно, его просто позвали фавны танцевать у сердца леса и петь песни. И так было еще много раз. Они, самые близкие люди великого детектива, сумели перед его смертью впитать в себя его частичку. Частичку Шерлока Холмса, которую будут всегда хранить в памяти и которую показывали только друг для друга. И сейчас Майкрофт смотрит Джону в глаза, сжимая его руку. А Джон вдруг улыбается. Широко, искренне, как не улыбался давным-давно и как улыбался лишь один человек в жизни Майкрофта. И голубые глаза превращаются в глаза цвета изумруда, которые смотрят прямо в душу. И он видит это маленькое, хрупкое тельце, но рука сжимает руку Майкрофта так же сильно. А тонкие губы касаются щеки. На ней остается жаркий след. И в тишине слышится шепот: - Я люблю тебя, Майк. И Майкрофт уже не может разобрать, чей это голос настолько сладок для слуха: Шерлока или Джона. Никто не мог говорить так, как Шерлок. Никто не мог делать то, что делает Шерлок. Никого Майкрофт не мог полюбить так, как своего брата. И даже сейчас, в тишине чужой квартиры, под губами другого человека он видит брата и любит только его. Он берет в руки лицо своего брата и целует его, только его. В губы. Так сладко, как всегда и хотел, но никогда не позволял. Так нежно, что ледяная маска срывается. Бьется о пол, разбиваясь на тысячи осколков. Он прикрывает глаза, не обращая ни на что внимание. Целует призрака, пока не задыхается. И только тогда открывает глаза. А перед ним снова Джон, обманутый ложной любовью к другому, который ластится к телу Майкрофта. Но Майкрофту больно. Так больно, что по щеке катится слеза. Сердце превратилось в большой комок нервов и выдает волну боли при каждом стуке. Голова кружится, и он отталкивает Джона и бежит из дома, из тепла, из света, из объятий призрака. Он бежит, пока не устают ноги. Бежит в ночь с одной целью. И когда он видит черную ограду кладбища, то останавливается. Здесь еще тише, чем у Джона, и очень холодно, но Холмс не боится холода и того, что заболеет.Снег, освещенный тусклым светом фонаря, трещит под ногами при каждом шаге. А их всего 60. 27 по дороге вперед, после 24 налево и 9 шагов до черного гранитного камня. На нем сидит человек, в темноте виден лишь силуэт, он курит сигарету и напевает тихо:”А в небе вечером звездочки светятся” - И фавны бесятся, бесятся, бесятся. - подхватывает Майкрофт, и человек закашливается дымом, поворачивается. Холмс-старший садится на колени и берет осторожно руку брата. Он так боится, так боится. Больше не может так. Слишком трудно. Следы его губ остаются горячими на бледной руке. Он вдыхает морозный воздух и смотрит вверх. Моргает, но никто не исчез. Лишь опустился вниз силуэт, и изумрудные глаза смотрят так же искренне. Этот человек улыбается так, как не улыбается никто. Он наклоняется, и шепот будто оглушает Майкрофта: - Я люблю тебя, братец. И так больше никто сказать не может. Бешеное сердце стучит и кажется, что Майкрофт стоит на коленях уже долго, сжимает руку силуэта окоченевшими пальцами крепко-крепко. На его плечи ложится теплое пальто с легким родным запахом. - Ну же, не плачь. - бледные пальцы вытирают слезы, льющие градом. А Майкрофт чувствует, что больше никогда не отпустит эту хрупкую руку. Никогда.