No reason

1. Мэнди любит свою жизнь. В ней все правильно. Правильная семья, светлая, избранная богом, правильное призвание — вокалистка в церковном хоре, голос что трубы ангелов, правильный жених — нежный и добрый, прихожанин той же церкви, что и Мэнди. Они познакомились после мессы, что может быть романтичней? Мэнди знает, для чего она появилась на свет, - чтобы нести слово божье людям вокруг, знает, что вера её крепка, никогда не сломается, а любовь её больше, чем сама вселенная, и сердце ей никогда не изменит. Мэнди нравится жить в её сверкающем, таком знакомом и правильном, простом мире, нравится делать то, за что её хвалят, что одобряют её семья и друзья, что дает ей надежду и возможность быть самой собой. Мэнди всегда заплетает волосы в высокий хвост, надевает белую рубашку и плиссированную светлую юбку. Так она выглядит юной и непорочной. Нет, не только выглядит, таковой она и является, что скрывать. Мэнди дала обет невинности, а жених её поддерживает. Они выросли в таком мире, где иное не приветствуется, а быть иным совсем неправильно. Мэнди это понимает, но она и не желает иного. Она любит свой простой, светлый мир, любит своего бога. Каждое утро Мэнди молится, глядя на розовеющее на востоке небо, обращает свои глаза к небосклону, смотрит на меркнущую в небосводе ночную луну. На глаза наворачиваются слезы. Мэнди не знает, от чего — то ли от полноты чувств, то ли от того, что она толком не может выразить. Бог — большой и всеобъемлющий, бог - великий и прекрасный, бог любит их всех. Иначе быть не может. Хочется плакать и смеяться одновременно. За окном поют птицы. Нежная трель. А потом воздух разрывают хриплые басы, сотрясают пространство, заставляют Мэнди захотеть зажать уши, кричать, пока пытка не прекратится. Она в ужасе кривит губы, слезы сами наворачиваются на глаза. Мэнди распахивает окно, всматривается в предрассветную мглу. В комнате в доме напротив не горит свет, так, мягкое свечение от стерео-системы и оставленных на подоконнике оплывших свечей. Мальчишке не больше семнадцати-восемнадцати лет. Он крутится волчком по комнате, зажимая белыми длинными пальцами струны гитары, насилуя инструмент, извлекая из него дикие и совершенно неестественные звуки. Мэнди хмурится, скрежещет зубами. Бог учит не злиться ни на кого, воспринимать окружающий мир с добротой и открытым сердцем. Но она не может — парень издевается над музыкой, богохульствует, призывает дьявола, не меньше. - Эй! - кричит она злобно и высоко, тут же зажимает рот рукой, жалеет о своем поступке. Это так неправильно, так стыдно. Совсем не её рук дело. Парень останавливается. В воздухе повисает не сыгранная мелодия, тягучая и низкая, такая дикая, животная. Мэнди в ужасе, нервно жует губы. Он поворачивается к Мэнди, смотрит на неё долго и пристально. А Мэнди лишь сильнее зажимает рот рукой — то ли ей кажется, то ли действительно один его глаз нормальный — зеленый, а второй — светлый, почти что бесцветный. Его волосы- рыжие, с вкраплением золотого и красного, яркие и непослушные, лезут в глаза, выбриты с одной стороны. А череп покрыт замысловатой, ужасно сложной татуировкой. И нет в нем ничего правильного, ничего нормального и простого, за что бы можно было ухватиться. Одни кривые линии, невроз и путаница. - Эа, - представляется парень, закуривает. У него глубокий голос, низкий, наполненный неизвестной Мэнди палитрой эмоций -чем-то очень темным, без примеси белого. Она молчит, боится сказать ему своё имя. Боится его самого, такого хрупкого, андрогинного, слишком красивого для женщины, слишком ужасного даже для мужчины. Он — словно сорный цветок на её лугу, полном незабудок и тюльпанов, словно колючка, впившаяся в нежную ступню. Он — другой, и гордится этим. А она... А что она? Хорошая, правильная, сделанная из самой крепкой веры на свете. Веры в то, что бог любит всех, а все должны любить бога и друг друга, веры в чудо. И только поэтому Мэнди улыбается. Несмело, краешек губ ползет вверх, приподнимается, формирует хрупкую улыбку. Эа тянет сигарету, вдыхает полной грудью, улыбается легко и непринужденно, так, словно для него это так же естественно, как и дышать. В расступающихся утренних сумерках, в лучах восходящего солнца Мэнди замечает, что он бледный, а глаза подведены черным и серебряным. Губы пухлые, манящие. А руки все в перстнях, ногти — в сбитом черном лаке. Он — другой, но это не значит, что она не может любить его. Она всех любит. - Аманда, - смело говорит Мэнди своё имя. Отдает новому знакомому на растерзание. Эа только ухмыляется. Ударяет по струнам, зажав губами сигарету. Получается рвано и очень громко. Нервно, жестоко и ужасно безрадостно. Как будто мир скоро закончится, как будто они на самой грани застряли, ничего не спасти. Мэнди печально, грустно, не по себе. А Эа ухмыляется, салютует ей двумя пальцами и захлопывает окно. Над городом поднимается солнце. А за солнцем появляется что-то иное, резкое и сверкающее, не догнать, как быстро не беги. 2. Мэнди обожает Эа. Не потому, что церковь так повелела, не потому, что родители одобряют его, нет, они ненавидят соседского паренька, а просто так, без причины. Она любит беззаветно в нем все — его вихрастые начесы и глупые ирокезы, его потертые кеды и черные узкие джинсы, его женственность и мужественность, его татуировки и бледные тонкие руки. Внезапно Мэнди понимает, что она способна любить не всех вообще, а человека в отдельности, не как мужчину, будущего мужа, и не как брата, члена семьи, а просто любить, без оснований и титулов, без причин и последствий. Просто смотреть и умиляться, смеяться над его шутками, ругаться из-за его безалаберности и забывчивости. Если бы Мэнди не верила в бога, она бы, наверное, смогла бы поверить в родственные души. Они ведь с Эа такие разные, так не похожи, но Мэнди все равно чувствует, будто они одно и то же, будто вылеплены из одного куска теста, расколоты на половины по ошибке. Эа семнадцать, на год старше самой Мэнди. Он учится в выпускном классе и бредит о том, что когда-нибудь станет рок-звездой. Это смешно и странно. Мэнди не понимает этого. Ей чуждо тщеславие, она поет лишь потому, что так хочет бог. Но Эа не такой, он хочет петь, чтобы рассказать людям вокруг, что же он чувствует, поприветствовать этот жестокий мир, препарировать свое сердце перед сотнями тысяч людей, чтобы помочь, быть может, одному из них. Это благородное желание, наверное, но оно ведь от лукавого. Все в Эа идет от него — его песни и мелодии, все слова и действия. В нем нет ничего простого и светлого, лишь темное, многослойное, злое и буйное, потаенное, из-под земли. Иногда Мэнди думает, что Эа заключил пакт с самим Сатаной. Но ведь бог повелел любить всех, даже грешников. Не так ли? Мэнди ничего не может с собой поделать. Она любит Эа, считает, что это правильно. Родители Мэнди в шоке от происходящего, они стараются уберечь дочь от ненужных и неправильных знакомств, стараются ограничить её общение с соседским мальчишкой, но это не так уж и просто. Он манит её, словно магнит, словно запретный плод, подгнивший в самом важном месте — в сердцевине. Жених Мэнди не понимает, что она нашла в этом андрогинном, никчемном мальчишке. Эйс ревнует и бесится, что уж совсем не пристало верующему человеку, преданному богу и людям. А Мэнди не понимает, почему все вдруг стали обращаться с ней так, будто она тяжело заболела, будто с ней что-то не так. Они носятся с ней и сюсюкаются, одновременно держатся подальше так, словно она заразна, разнесет, не дай бог, свою чуму среди остальных, проклянет их своим недугом. Мэнди не считает, что в ней что-то изменилось, не считает, что стала хуже, что стала меньше любить своих родителей, своего жениха, своего бога. В её сердце все осталось неизменно. Кроме одного - в нем появилось место для мальчишки с черным лаком на ногтях, горланящего на рассвете грустные и такие настоящие песни. А Эа лишь ухмыляется, пожимает своими узкими, худыми плечами и говорит: «Ты совсем из другого мира, идеального. Из мира, который выбросил меня насовсем». У него нет для себя оправданий, нет утешения для Мэнди. Он просто поет ей колыбельные и будит её своей резкой визжащей гитарой. Мэнди не может полюбить его музыку, она для неё слишком не от мира сего, слишком жестокая, слишком против правил. Но Мэнди может любить Эа. Этого будет достаточно, ей и богу. Родители Мэнди решают возникшую проблему легко и непринужденно, так, будто ничего вовсе не случилось. Они продают дом, и заставляют Мэнди переехать вместе с ними на другой конец страны. Мэнди не сопротивляется, она привыкла доверять мнению своих родителей, привыкла считать, что они не посоветуют плохого, что они желают ей лишь добра. Когда машина отъезжает от дома, Мэнди видит в окне вихрастую голову Эа, мираж, поблекшее изображение со старой фотографии. Мэнди впервые в жизни понимает, что, возможно, родители не были с ней так уж честны, возможно, им стоило доверять не во всем. Машина трогается. Мэнди не плачет. Бог повелел не грустить по пустякам. Но слеза катится из уголка глаза. Не удержаться. 3. Поначалу Мэнди много вспоминает об Эа, думает о нем, грустит. Ей хочется написать ему письмо, но она боится, что Эа не ответит, боится, что она придумала эту их особенную связь. Со временем наваждение начинает забываться, стирается из памяти, словно сон, словно пересмотренный когда-то в детстве фильм. Все становится блеклым и нечетким. Ненастоящим. А реальная жизнь Мэнди продолжается. Она заканчивает школу, собирается поступать в колледж. Родители не совсем одобряют её выбор, им бы хотелось, чтобы она вышла замуж за Эйса, вела праведную и тихую жизнь в большом доме с детьми и лохматой собакой, ходила бы в церковь, пела бы в хоре. Образование не для тех, кто выбрал бога. Но Мэнди настаивает. Впервые в жизни она говорит, чего хочет сама. А сама она мечтает учиться, набираться знаний. Ей хочется посмотреть мир, покататься на сноуборде, полетать под куполом парашюта, - все, что угодно, лишь бы не сидеть дома, лишь бы не становиться матерью в неполных восемнадцать лет. И не то, чтобы она не любила Эйса, не то, чтобы не хотела от него детей. Все это ей нужно и важно, все это одобряет её добрый и милостивый бог. Но проблема в том, что Мэнди не ощущает себя правильной. Может быть, Эа и стерся из её памяти, испарился, словно туман на рассвете, но ведь он оставил в её душе след. Мэнди боится признаваться даже себе, но иногда, глубокой ночью, когда весь дом спит, она ныряет под одеяло с головой, включает плеер и слушает ту музыку, которую так любил Эа — темную, дикую, звериную, наполненную страданием и жестокостью, кривую, ломаную, неправильную. И, самое страшное, - ей нравится. Нравится напор и неистовство, нравятся тяжелые мелодии, нравятся прожигающие кислотой слова. Она боится своих желаний так сильно, что молится и плачет в уголке, пытается загладить перед богом свою вину. Ничего не выходит — она испорчена, пропала, не спасти. Мэнди поступает на факультет истории искусств. Родители предпочли бы, чтобы она получила другую профессию — более полезную, если уж она вообще пошла учиться. Но Мэнди не сдается, теперь она умеет говорить за себя хотя бы иногда, умеет спасаться от той благостной и правильной лжи, которую на золотом блюдечке подсовывают ей люди вокруг. Умеет отличать белое от черного. И, если быть честной, она не уверена, что все то, чему учили родители, было белым и правильным. Или было, только она предпочитает черный цвет. Эйс продолжает поддерживать Мэнди, ведет себя с ней ласково и снисходительно, так, словно она просто заблудилась в трех соснах, временно потеряла ориентир, а он, добрый пастырь, поводырь, приведет её туда, куда нужно, к свету и благости, к праведной жизни. Он улыбается, треплет Мэнди по золотистым волосам, целует в висок. Так по-отечески, так заботливо, что у Мэнди в груди встает комок. Она чувствует себя предательницей, чертовой грешницей, ужасным человеком, которому, видимо, не отмолить уже своих грехов. Эйс любит её, Эйс предан ей, а она не может сделать даже такой малости, - поставить его выше своих низменных желаний. Мэнди мечется между своей привычной жизнью, вещами, которые она хорошо знает, которые любит и ценит, и между миром, который мог бы ей открыться, если бы только она шагнула вперед, в темную пропасть. Гарантий нет, но этот шаг так хочется сделать. До слез, до нервного подергивания пальцев. Она не знает, что с ней, не понимает. Это страшно, это разрывает ей сердце. А потом одним дождливым унылым серым вечером Мэнди видит Эа. Она сидит в гостиной, бесцельно дрейфует по телевизионным каналам. Натыкается на видео-клип. Весь черно-белый, дерганый и рваный. Мэнди хочет переключить канал, но что-то её останавливает. Возможно, глаза вокалиста. Один — темный и пугающий, другой — светлый, без цвета и с точкой-зрачком. Дыхание в груди Мэнди перехватывает. На глаза наворачиваются слезы. Эа все-таки добился того, чего так хотел. Краем глаза Мэнди замечает, что он ужасно худой, бледный, все в нем гипертрофированно. Запястья порезаны, черный лак на ногтях сбит, глаза подведены так сильно, что кажется вместо них черные дыры, прожигающие смотрящего насквозь. Эа затянут в марево черного кружева, латекса, бархата, кожи, черт знает, чего ещё. Он прекрасен и ужасен одновременно. А голос хриплый, наполненный одному ему ведомой эмоцией, наполненный каким-то нездешним страданием, чудовищной мукой, которую не опишешь и не передашь, даже не почувствуешь. Но Мэнди знает, каково ему, ведь она с ним сделана из одного и того же теста, из куска глины, в которую вдохнули жизнь. Они близнецы, разные и одинаковые. Единое целое. Мэнди выходит на улицу, просит у случайного прохожего сигарету. Она стоит под мигающим желтым глазом фонарем и курит первую в жизни сигарету. Табачный дым попадает не в то горло, и Мэнди закашливается. Сплевывает на землю едкий привкус сигареты, плачет навзрыд. Она ведь знает, что никакие наркотики в мире не смогут её спасти от самой себя. 4. Мэнди жмется к Эа, держит его за руку, боится отпустить. Ей кажется, что ещё секунда, и он пропадет из её жизни, исчезнет смазанным кадром за запотевшим от дождя стеклом. Пожалуй, сейчас Мэнди этого боится больше всего. Больше, чем разочаровать родителей. Больше, чем вызвать недовольство жениха. Больше вселенной. Мэнди сама пришла к Эа. Написала, наконец, на его старый электронный ящик, адрес которого он начертил черными чернилами на клочке бумаги перед её отъездом. Мэнди не ждала ответа. Просто она вдруг поняла, что так будет правильно. Её личное «правильно». Не бога и не семьи. Эа ответил. Мэнди читала его слова, черные крохотные буквы на белом-белом экране, а слезы застилали глаза. Она так счастлива, так неудержимо рада, что он не забыл её, что помнит каждый день, проведенный вместе, каждую строчку, которую он спел ей, каждое слово, которое сказал. Мэнди вдруг осознает, что ужасно скучала по Эа за белым штакетником правильной жизни, за крепкой и высокой стеной своей веры. Сетка трещин по той стене пошла очень давно. Эа не виноват в этом. Некоторые просто рождаются, чтобы умереть. И девочка Мэнди умирает в агонии, что тут поделаешь. Они сидят на диване в его гримерке, бедро к бедру. На ней — белая плиссированная юбка до колена, на нем — латексные штаны, словно вторая кожа, змеиная, блестящая. Её волосы — золотые, соломенное солнце, его — красные и огненные, с прожилками черного, бирюзового, мертвого и порченого. Её лицо заливает румянец, а он — бледный, как сама смерть. Белый, как лист бумаги в новой тетради. А глаза — капли чернил, многоточия на странице. Он похож на чудовище, выползшее из тени в долине смерти. А она напоминает ангела с крыльями, покрытыми струпьями. Сверху — лоск, внутри — гниль. Они стоят друг друга. - Как ты жил? - спрашивает Мэнди. Её рука в руке Эа. Его пальцы холодны, как лед, как у мертвеца. - Это была длинная и трудная дорога из ада, - отвечает Эа, тонко улыбается. Ему уже давно не больно, он уже давно свыкся. Это просто, когда тебя величают Антихристом ежедневно. Просто, когда ты ежедневно на страницах газет, про тебя пишут небылицы такого размаха, что кровь стынет в жилах, а сердце испуганно бьется в груди. - Но я выбрался, - отвечает Эа, - и теперь я стал суперзвездой, я стал своего рода противоположностью твоего Христа. Антихристом, - Эа усмехается, его черные губы расходятся в улыбке. - Зачем ты так? - вздыхает Мэнди. Она знает, что это бравада, что на самом деле Эа так не думает, что даже, если он и не верит в бога, глубоко внутри он и не насмехается над ним. Все дело в том, что верить и допускать, чтобы не верили другие, совершенно разные вещи. - Потому что люди меня заставляют, - Эа перестает улыбаться, - ты знаешь, я ведь не ненавижу истинного бога, я ненавижу бога людей, которых я ненавижу. Мэнди вздыхает. Она не знает, что сказать, как убедить его в том, что вера — это ведь от сердца, из глубины души. Нет в ней темного и грубого, нет продажного и страшного, как считает Эа. А люди, которые несут веру, самые светлые и добрые на земле. Уж Мэнди то знает. Может, она не может убедить его, потому что сама уже не верит так жарко и безапелляционно, как раньше? Этот разговор никуда не ведет. Он не поймет её, а она не сможет доказать ему свою правоту. Стена, глухая стена. Вся в трещинах, но ей никак не упасть, не дать им быть по-настоящему на одной стороне. Мэнди вздыхает, прячет горячее лицо в ладонях. Эа легко поднимается с дивана, поправляет черную помаду на губах, ерошит волосы рукой. Через десять минут ему выходить на сцену перед сорока тысячами фанатов, абортированными подростками, детишками, выброшенными из правильного мира. Мэнди смотрит на Эа. Он улыбается, тренирует оскал. Получается легко, непринужденно. Наверное, он действительно слишком долго добирался из ада, разучился быть настоящим, разучился жить без черной помады на губах. Словно в нем что-то перещелкнуло, словно он и здесь, и не здесь. В параллельной вселенной, в коме. В пустоте на радиоволне. Эа идет на сцену, Мэнди семенит за ним. Она не уверена, что сможет смотреть, но попробовать она хочет. Вырывать сердце по нитке не так уж и сложно, надо просто начать. А она уже на полпути в этом нехитром деле. Толпа скандирует, вскидывает в едином рычащем порыве кулак в воздух. Они любят, так любят своего Антихриста. Своего отца. Он один заботится о детках не от мира сего, изломанных и неправильных, один говорит им правду. Тогда как все вокруг твердят, что все будет отлично, что стоит им переломить себя, стать такими же, как и другие, фейково-счастливыми, бумажно-улыбчивыми, как тут же наступит рай. Их примет бог в свои объятья, и не о чем будет жалеть. Проблема в том, что это ложь. Эа это знает лучше других, он ведь и сам такой. Мэнди жмется у края сцены, жует губы. Язык так и чешется, ей хочется подпевать, вскидывать с остальными детишками кулак в воздух. Она не знает, почему. Ведь она же правильная, без щербинки и отколовшегося кусочка сердца. У-неё-все-хорошо. Эта фраза в последнее время превратилась в мантру. Рядом с собой Мэнди замечает высокого мужчину. Скулы острые, глаза снежно-голубые, волосы белые. Он пугает Мэнди, но оторваться от него невозможно. Есть в нем что-то магнетическое, чарующее, что-то, заставляющее пресмыкаться, стелиться по земле, желать пасть на колени. Он величественен, он красив, и он ужасно не похож на всех, кого Мэнди когда-либо видела. Мэнди все пытается понять, что же в нем такого знакомого, когда он заговаривает с ней: - Пришли поглядеть на Дьявола во плоти? - спрашивает он, и интонация его полна насмешки. Но выражение его лица настолько серьезно, насколько светлы его глаза. Глупое сравнение, но Мэнди не может собраться с силами, не может сосредоточиться, когда глядит в его глаза. Есть в них что-то злодейское, что-то по-настоящему плохое, чужое. - Он не такой, - едва слышно отвечает Мэнди. Её подбородок задран вверх, губы трясутся. Ей нужно оппонировать ему, нужно найти тот единственный довод, который опровергнет его собственные, сделает её иммунной к его звериному взгляду, тонкогубой ухмылке. - Не такой? - усмехается незнакомец. - А откуда Вам знать? Мэнди пытается ответить, но не может подобрать нужных слов. Открывает рот, закрывает, понимает, что её обманули, что она сглупила, что она в ловушке. А незнакомец уже совсем рядом. Сжимает запястье Мэнди, проверяет пульс, достаточно ли часто бьется её сердце, достаточно ли сильно она напугана. Незнакомец берет подбородок Мэнди двумя длинными белыми пальцами, сжимает больно и настойчиво, заставляет её смотреть в свои глаза. - Дьявол именно такой, как о нем думают, - шепчет он на ухо Мэнди, целуя мочку, прикусывая. Мэнди вся дрожит, коленки подкашиваются. Она никогда не испытывала подобного. Она противится, старается остаться собой, правильной и простой, но не получается, отравленный черный яд прожилками разбегается по её сердцу, - Откуда я знаю? - снова вопрошает незнакомец, - потому что именно я научил Антихриста всем его трюкам. 5. Мэнди не чувствует себя жертвой. О нет, она чувствует себя целой. Впервые за долгое время. За всю жизнь. В ней не осталось больше ничего правильного и прямого, в ней нет простых линий, и веры больше не осталось. Его зовут Джон. Нормальное имя, обычное. Только человек за ним скрывается дикий и требовательный, счастливый в своем безумии, в своей ненормальности. Мэнди видит словно в кривом зеркале, как он прижимает её к стене, задирает юбку. Мэнди идет домой, шлепает по лужам. Тушь размазалась черным цветком под глазами. Она выхватывает свое отражение в дрожащей, покрытой рябью воде. Она похожа на Эа — под глазами темное, а в глазах светлое, чужое, дикое и далекое. Словно она проглотила какую-то волшебную таблетку, чтобы не быть, таблетку, чтобы забыть, таблетку, чтобы стать совсем другой. Он сжимал её запястья так сильно, чтобы остались синяки, чтобы его пальцы отпечатались на её коже фиолетовым и красным, синим и желтым. Чтобы все цвета радуги запечатлела её кожа. Чтобы все вокруг знали, чья она, что никогда ей уже не снять с себя его оковы. Он целовал её шею жадно, быстро, нестерпимо нежно, словно это был последний день на земле, а они были последними людьми в мире. У Мэнди сломан каблук, а плиссированная светлая юбка вся перепачкана красным. Её первый раз не был изнасилованием в строгом смысле этого слова, но он и не был полностью добровольным. Мэнди не плачет, все-таки воли в этом акте было больше, чем принуждения. Он удерживал вес её тела одной рукой, второй он стягивал с неё блузку, сжимал длинными белыми пальцами её грудь, выкручивал руки. Она думала, что истинный дьявол явился перед ней, заявил на неё свои права, но ей было не страшно, о боге она вовсе не думала. Мэнди хромает, её коленка разбита, а между ног саднит. Приятная боль, наверное. Мэнди не знает, она не испытывала никогда ничего подобного. Что-то в ней разломилось в ту секунду, когда Джон вошел в её тело, распечатал его, сделал своим. Он трахал её медленно, растягивая удовольствие. Она выгибалась в его руках, обнимала бедрами, царапала шею пальцами, ломала ногти. Не было ничего человеческого в их единении. Лишь эмоция, дикая, первобытная страсть, нужда, которую невозможно преувеличить. Мэнди останавливается перед дверью своего дома. Она не знает, как будет смотреть родителям в глаза, но ей уже все равно. Она хотела, чтобы её белое платье окропилось кровью, хотела, чтобы её колени подкашивались, хотела кричать в высокое небо его имя. Пока день сменяется ночью, пока Эа кричит в микрофон о том, что это мир сгнил, что он им больше не нужен, что они найдут себе другое призвание. Мэнди смотрится в последний раз в стылую воду. Она не чудовище. Она — красавица. Он сказал, что её синие глаза приносят счастье. Он сказал, что она похожа на ту, которую он знал когда-то очень давно. Он трахнул её. А она трахнула его. И теперь они повязаны. Теперь они будут вместе. Мэнди улыбается. И ухмылка эта похожа на ухмылку Эа. Залез все-таки ей под кожу, вытравил все-таки из её сердца бога и веру, вселенскую любовь и жертвенность. Не надо ей больше этого раболепия. Мэнди открывает парадную дверь ключом, хлопает ей с такой силой, что за окном вспархивают птицы с деревьев. Она улыбается, идет в ванную. Первым делом она обрезает свои соломенные волосы так, чтобы ничего не осталось, только ежик, только короткий ирокез. Соломенное золото больше не для неё. Если уж дырявить счастье, нормальную жизнь, так полностью. Чтобы не за что было ухватиться. Когда мать спускается на кухню, чтобы приготовить завтрак, Мэнди сидит за столом и смеется. Так громко, так истерично, на грани гипервентиляции. Из подведенных черным глаз текут слезы. Волосы короткие, куцые, запястья красные, исполосованные тупым кухонным ножом. Мэнди смеется и плачет. Мэнди не знает, что ей делать дальше. 6. - Это он сделал с тобой? - требует мать. - Признайся! - сетует отец устало. А Эйс просто смотрит волком. Нет в его взгляде понимания, нет прощения. Он уходит, обещая больше никогда не вернуться. Единственное напоминание о нем, короткая смс с одним словом - «шлюха». Не суди, и не будешь судим. Так, кажется, говорят. Одна из заповедей бога. Того, которого, на самом деле, не существует. Мэнди не намерена ни в чем признаваться. Она сделала все правильно. Пусть это и не правильно для других. Что сделал с ней Эа? Что так важно знать её матери? Что он забрал себе? Её душу? Её невинность? Её веру? Что же? Мэнди сидит с ногами на стуле, натягивает пуловер на разбитые колени и улыбается, улыбается. Ей есть, о чем. Об Эа, о Джоне, о боге. Её улыбка для всех и ни для кого. Может, она улыбается сама над собой. Родители думают, что она сошла с ума. От горя, наверное, от ужаса. Они готовы поверить во все, что угодно, лишь бы не видеть очевидного — Мэнди просто стала другой. Такой, какой они боялись и не хотели её видеть. Неправильной. Их псевдо-мораль действительно хорошо работает. Они готовы верить во все, во что хотят, заглатывать любую наживку. Лишь бы их солнечная девочка оставалась всегда в сердцевидных розовых очках, никогда не превращалась в подобную Эа. Но ведь слишком поздно. Демоны у неё под кожей, ангелам нет больше веры. Мэнди запрещено выходить из дома, Мэнди нельзя слушать музыку, любую, будь то церковные песнопения, или скрежет врат ада. Мэнди нельзя смотреть телевизор. Мэнди надо выздоравливать, залечивать раны, отращивать золото волос. Родители все сделают, справятся со всем, помогут. Только Мэнди больше не нужна их помощь. Она переживает в своем воображении тридцать три минуты блаженства с Джоном и ухмыляется, прокручивает все разговоры и песни Эа на повторе в своей голове. И улыбается, и плачет. Это так непривычно быть живой, не из пластика, не с ярлычком хорошей девочки на груди. Она смотрит на порезы на своих запястьях — это лучшее, что она усвоила в своей жизни. Боль. Увядание. Смерть. И, конечно, любовь. Отец обращается в полицию. Мать — в газеты. Они хотят достать Эа, поджарить его в горячей печи, сделать из него мученика. Антихриста на кресте. Мэнди слышит краем уха их разговоры, и её сердце разрывается на мелкие осколки, трещит по швам, её сердце — кровавый сгусток. Он не виноват, не виноват, - бьется в её голове. Это она виновата. Во всем, в своей глупости, в своей податливости, в том, что всю жизнь была куском бездушной глины, пока не встретила его, пока не услышала его голос туманным утром, на заре. Сладкий сон. Мэнди мечется в своей клетке, сходит с ума. Она не может жить так больше. Чаша переполнена, перельется кровью через край. Неясно только, чьей. Она включает телевизор. Люди митингуют, выплевывают оскорбления в адрес Эа, плохие слова. А они ведь верующие, они ведь идут рука об руку с богом. Люди скандируют, люди требуют наказать дьявола за то, чего он не делал. За то, что он совратил, обесчестил и поругал маленькую девочку Мэнди, золотого ангела. Белого крыла лишь не хватает. Мэнди плачет, закрывает лицо руками. Их слова невыносимы ей, они рвут её штопаное сердце на куски. А вокруг сотни её портретов, тысячи лозунгов. Люди кричат, люди воют, люди оскалились, словно демоны. Мэнди закрывает лицо руками. Голоса не отступают. Голоса в её голове. Много. Они кричат, они обвиняют, они хотят сожрать Эа, распять его, вбить гвозди в его ладони. Мэнди кричит. Втыкает ножницы себе в запястье. Вот тогда голоса прекращаются. Вот тогда её перестает трясти. Красная кровь льется из раны, сочится и чем-то гуще, темнее. Ядом, черным ядом, отравленным нектаром. Мэнди смотрит на свое запястье. Ей нужно покончить с собой, чтобы все эти добряки, божьи люди заплатили, чтобы их ненависть прошла. Потому что Эа не виноват. Джон не виноват. Она сама, наверное, тоже не виновата. Виноват только бог. Он не должен являться таким людям. Людям, которые готовы убивать просто так. Рука начинает неметь, кровь продолжает сочиться. Губы Мэнди трясутся. Картинка на экране трясется. Люди кричат. Кто-то хохочет. Кровь, плоть. Взрыв. И много-много мертвецов. Все они лежат у заграждений перед сценой. И столько дыма, столько чада, столько криков, наполненных страданиями. Слезы рвутся из глаз. Ноги подкашиваются. Ей нужно держаться, нужно просто взять себя в руки. Это словно конец света, словно последний день на земле. И ничего не спасти. На экране воют сирены, медсестры грузят раненых на носилки. Слишком много крови, слишком много мертвецов. Кровь льется из раны на запястье, не останавливается. Губы Мэнди синеют, глаза полуприкрыты. Она не готова сказать последнее прощай, но не может ничего с собой сделать. Она отправляется в черную кому. А вокруг все снуют и кричат, смеются. Словно она в наркотическом бреду, словно это какое-то дурацкое ток-шоу. Рот Эа широко распахнут, глаза остекленели — один зеленый, а другой такой светлый, словно не человечий. На его черных губах красная кровь. Кто-то кричит. Высоко и тонко. Мэнди не сразу понимает, что это она сама. Внезапно Мэнди осознает, что она слишком мертва, чтобы умереть по-настоящему. Все это время была. И бога, чертова бога, просто нет. Никогда не было. Она падает на спину, в лужу собственной крови, её руки такие белые, а голова такая тяжелая. Перед тем, как упасть в черную кроличью нору, прямиком к Красной Королеве, Мэнди видит белое заостренное лицо Джона. - Убежим на край света, а, Кунсайт? - шепчет она запекшимися губами. Это самый последний день на земле. Это разрушение. Это фатум. 7. Венера стоит на самом краю сцены. Каблуки длинные, острые, стилеты. Губы красные, яркие, кровавые. Волосы короткие, черные, ненастоящие. Она хочет быть такой, она сама выбрала. Петь. Жить. Верить. Бога, о котором ей рассказывали, которого ей живописали, не существует. Дьявола, в которого превратили Эа, Антихриста, каким он сам себя представлял, тоже не существует. Есть только люди, злые и добрые, поступающие по совести и наоборот. Эа не был злым. Его музыка несла свет. Джон не злой. Его снежно-голубые глаза не принадлежат человеку, но и демоном до конца он не является. Слишком много в нем памяти, слишком много нежности. А она сама... Она не знает. Или не умеет сказать. Одно она знает совершенно точно. Они сломанные, они неправильно правильные. Они — прекрасные люди, красивые в своем уродстве. С этим можно жить. Это можно любить. Бог им не указ. Человеческий бог. Потому что бог истинный одобрил бы. Бог истинный не осудил бы. Мэнди этого не понимала до самого конца. Но она умерла. А вместо неё в хрупком теле поселилась Венера. Их отличие лишь в одном. Венера понимает разницу, чует. Венера делает шаг вперед, на самый край. Все её тело затянуто в черный латекс. Она похожа на андрогинного кузнечика, на инопланетное насекомое. И глаза такие безумные, чудовищные, чужие. Один — голубой, а другой — светлый, не человеческий, со зрачком-точкой. - Эй, жестокий мир! - кричит Венера в микрофон. Толпа взрывается аплодисментами, дикая, животная страсть. Венера смотрит на Кунсайта. Бог все-таки есть. Если бы его не было, не было бы и Дьявола. Мир без этих двоих совсем не тот. Верно, Антихрист-Суперзвезда?