Слова, слова, слова

- Что вы читаете? - Слова, слова, слова. "Гамлет"

      Сочинять – это бороться с пустотой. Так говорил один мой институтский знакомый. Он был поэт. То есть не только в смысле Поэт, а еще и учился на отделении поэзии. Я же, как законченный прозаик (во всех возможных смыслах этого слова), всегда смотрела на процесс несколько иначе.       Для меня сочинять – это строить текст. Оговорюсь сразу! Я формалист. Если вы не знаете, что это такое, погуглите «формальная школа в русском литературоведении». Узнаете много интересного, обещаю! Нет, я вовсе не хочу сказать, что в произведении не важна идея, мысль, посыл, душа, «месседж». Просто лично для меня, когда я пишу или читаю текст, на первом месте стоит форма. Говоря по-простому, не что, а – как. Потому что как бы ни была прекрасна, оригинальна, велика идея, она нуждается в оформлении. И, в сущности, это самое оформление, то, как текст «сделан», – единственное, что можно обсуждать более или менее конструктивно, почти не скатываясь во «вкусовщину». Впрочем, для того, чтобы обсуждать текст на таком уровне, тоже нужны некоторые навыки. Критерий «нравится – не нравится» здесь не работает. Меня может зацепить или не зацепить история, которую мне рассказал автор, я могу соглашаться или не соглашаться с его трактовкой героев и событий (если это работа по фэндому), но если текст хорошо «сделан», я всегда это замечу, и для меня это будет решающим доводом в пользу интересности и достойности произведения.       Итак, текст строится. А чтобы что-то построить, надо иметь материал. В детстве у нас были кубики, из которых мы сооружали башню, или конструктор «Лего», из которого можно было создать целый город. Построить из ничего невозможно. Точно так же невозможно построить что-то прочное, гармоничное, если не владеешь материалом, не знаешь, как правильно его использовать. Чтобы башня из кубиков стояла прямо и не падала, надо приложить некоторые усилия и пораскинуть мозгами. Например, нельзя нагромождать кубики друг на друга до бесконечности. Вернее, можно. Но башня тогда рухнет.       Материал для строительства текста – это слова. Поскольку все мы со времен детства научились относительно связно выражать свои мысли, нам кажется, что этого первоначального умения достаточно. Казалось бы, что проще! Мы складываем буквы в слова, слова – в предложения, предложения – в абзацы… Вот вам и строительство! Но слова – не более простой в обращении материал, чем краски или, например, скрипка. Я могу взять в руки музыкальный инструмент, но если меня не научили на нем играть, я смогу из него извлечь только какие-то случайные звуки. Они могут оказаться терпимыми для слуха. Но они не будут игрой, не будут фактом искусства. И уж конечно, мне не следует пытаться что-либо таким манером «исполнить» в присутствии профессиональных музыкантов. Не потому, что засмеют. Скорее всего, они честно постараются найти в моем пиликании что-то гармоничное. Может быть, даже найдут и похвалят меня. Но это совершенно не означает, что я могу теперь выступать с концертами. Опять же, не потому, что невозможно. В жизни, как и в искусстве, возможно все. И на такое исполнение наверняка найдется свой зритель. Это не плохо и не хорошо. Это – наша действительность. Проблема в другом. Если мне однажды удалось случайно извлечь из скрипки какие-то удобоваримые звуки, я не смогу повторить это в другой раз, не имея навыков обращения с инструментом. Можно сказать: как здорово, это импровизация! Но, даже если забыть о том, что настоящими импровизаторами становятся только музыканты-виртуозы, в импровизации, не подкрепленной техникой, умением, надо быть готовым к неизбежному провалу. Сегодня удалось, завтра – нет. Владение техникой от этого избавляет – ну, хотя бы частично. Впрочем, если вы любите приключения и неожиданности, вы можете избрать такой путь и наверняка найдете единомышленников и поклонников. Что тоже хорошо. Всякое усилие должно вознаграждаться.       Почему я так долго останавливаюсь на теме музыки и к чему я вообще веду… Если вы думаете, что создать текст проще, чем сыграть на скрипке или написать картину масляными красками, – вы ошибаетесь. Искусство слов – такое же искусство, как музыка или живопись. И такое же ремесло. Которым нужно овладеть. Вы будете смеяться, но сейчас, когда я пишу вот эту самую статью, мой мозг работает на износ. Вы думаете, я получаю от этого удовольствие? Ни малейшего! Хотя это неверно. Получает ли удовольствие балерина от занятий у станка? Удовольствие в привычном смысле слова – едва ли. Это трудно, тяжело, да и просто физически больно. Но необходимо. Если ты не будешь с ранних лет стоять у станка по пять часов в день, ты никогда не станцуешь Жизель. Танцевать Жизель на сцене не менее трудно и больно, чем делать экзерсис. То, что на тебе в этот момент красивый костюм, а не изношенная тренировочная форма, нисколько не спасает: в пачке потеешь точно так же. Но экзерсис у станка и исполнение Жизели – в одинаковой степени искусство. Оно достигается трудом, но оно дает и радость – в том случае, когда ты без него не можешь. Когда ты готов прилагать усилия, чтобы получить результат.       Танцевать надо тогда, когда не можешь не танцевать. Писать надо тогда, когда не можешь не писать. Это основной посыл искусства: когда не можешь не. Но просто не мочь не – мало. Если ты хочешь, чтобы в том, что ты делаешь, был интерес не только для тебя самого, это что-то нужно делать – не скажу совершенно, нет предела совершенству, но хорошо. Что такое делать хорошо? Это делать так, чтобы конечный результат – танец или текст – был внутренне гармоничен. Можно просто прыгать по сцене, можно даже делать это хорошо с точки зрения физиологической, то есть высоко, далеко, сильно. Но чтобы получился танец, надо попадать в музыку и правильно выполнять движения: разворачивать ноги, тянуть носок, закрывать позиции в нужном месте, а не где получится, и так далее. Современный танец? В нем тоже есть своя техника. И не зря, наверное, самые лучшие исполнители современного танца – это те, у кого за плечами классическая балетная школа.       Итак, мы погрузились в дебри. Но сейчас постараемся из них выбраться. Что такое произведение искусства? Единство формы и содержания. Их взаимная гармония. В просторечии: из песни слов не выкинешь. То есть написано так, что кажется, будто по-другому невозможно. Невозможно выбросить, заменить ни одного слова. Потому что каждое слово на своем месте. На самом деле это, конечно, иллюзия. По-другому возможно! Но если сделать по-другому – получится другой текст. Вот в чем фокус! И вот в чем слабость оценки по принципу «нравится – не нравится». Когда мы впадаем во вкусовщину, мы забываем главное. У каждого текста, если он сделан, выстроен, то есть автор сознательно его конструировал, а не акынствовал, всегда есть своя внутренняя логика.       Почувствовать и понять эту логику – особое искусство. Я сейчас скажу жестокую вещь, но наше образование или его отсутствие (я имею в виду не «корочку», а настоящие знания и умение пользоваться этими знаниями на практике) делает нас теми, кто мы есть. В одном старом фильме была фраза: «Я не строю мосты, потому что не знаю, как». А строить мосты не легче, чем строить тексты. Я не разбираюсь в строительстве, и мне не придет в голову советовать архитектору, как строить дом. Если я по образованию инженер-метростроевец, я, скорее всего, никогда не смогу судить о тексте так, как о нем судит филолог. Но это не означает, что филолог по отношению к тексту оказывается в более выгодном положении, чем инженер! К сожалению или к счастью, наличие пятерок по русскому языку, золотых медалей и даже красных дипломов филфака не гарантирует, что вместе с этими приятными и льстящими нашему самолюбию регалиями мы автоматически получаем чувство текста.       Что же такое чувство текста? Это умение понимать его внутреннюю логику и следовать за этой логикой при чтении или редактуре. Открою страшную тайну: даже профессиональные редакторы наделены им не повсеместно. Все мы люди, все мы человеки. На филологический поступают с разными способностями, как в балетное училище или в консерваторию. Из кого-то получится прима, кому-то придется уйти, кто-то всю жизнь будет стоять «у воды». Чувство текста похоже на музыкальный слух. Есть люди, наделенные им при рождении. Я не психолог и не берусь судить, почему и как им это удается, гены это или влияние родителей в совсем раннем, бессознательном еще возрасте, но факт остается фактом: такие счастливцы живут среди нас. Но чувство текста, как и музыкальный слух, можно также и развить.       В идеале чувство текста должно сформироваться еще в школе, а высшее образование должно его укрепить. Примерно как сначала мы играем гаммы, а уже потом – Шопена. По разным причинам, в которые здесь не место вдаваться, это происходит нечасто. Ну, что ж, спасение утопающих – дело рук самих утопающих!       Для начала нам надо уяснить для себя тот факт, что художественный текст отличается от любого другого, будь то юридический, научный или даже журналистский. Статья в энциклопедию пишется по иным законам, чем статья в газету «Советский спорт», а обе эти статьи стилистически отличаются от главы из романа. Существует, конечно, так называемый газетный стиль, которым мы обязаны Хемингуэю, чья бородатая фотография висела у многих наших родителей на стенке. Но это всего лишь одна из возможных литературных манер, которую писатель выбирает совершенно сознательно.       Почему текст художественный и что вообще такое художественность? Очень часто мы думаем, что она состоит в тропах (метафоры, анафоры, эпифоры, эллипсы и прочие красоты). Когда я была юной девушкой, я свято верила, что литература – это когда красиво. И никак не могла понять своего мастера, который вел у меня в институте творческие семинары (мы переводили стихи и прозу и писали сами, а потом обсуждали). Мастер этот был поэт и переводчик, родившийся в 1922 году, прошедший войну, а главное – невероятно умный, тонкий и мудрый человек. Так вот, он постоянно говорил нам, что писать надо просто. Я не понимала, и все во мне восставало против этого «просто». Я городила многоэтажные конструкции в духе Льва Николаевича, щедро сдобренные всеми вышеперечисленными «форами» и не только. И искренне верила, что пишу хорошо! По крайней мере, «художественно».       А между тем наш мастер пытался донести очень простую вещь. Те слова и их сочетания, которые мы привыкли считать «литературными», «красивыми», в большинстве своем уже стали штампами. Он говорил: то, что первым приходит вам в голову, – скорее всего штамп. Скажем, «лицо озаряла улыбка», или «лицо, обрамленное кудрями (локонами, волосами)». А штампов в литературе надо по возможности избегать. Это не значит, что надо изгаляться и изобретать велосипед (велик процент, что его уже изобрели до вас какие-нибудь модернисты или, простите за выражение, постмодернисты). Но нужно искать способы выражения максимально простые и точные. Очень часто, скажем, назывные предложения в описаниях «работают» лучше, чем многосложные, утяжеленные причастными и деепричастными оборотами, – они сразу создают «картинку», показывают вам человека или местность непосредственно, «как в кино». Создать картинку – это, наверное, одно из главных умений для автора. И тут предпочтительнее «показать», чем «рассказать». От долгих и даже самых подробных описаний в голове у читателя редко что-нибудь остается. Возьмите какую-нибудь пьесу, где автор щедр на ремарки, и прочитайте описание того, как, по его мнению, должно выглядеть пространство сцены: что где стоит, сколько дверей и так далее. В девяноста случаях из ста вы ничего себе по этим описаниям представить не сможете. И (открою еще одну тайну) хорошие режиссеры и театральные художники этим описаниям никогда не следуют.       Если вы напичкаете текст метафорами, сравнениями и другими «красивостями», это не сделает его художественным. Равно как и отсутствие тропов не сделает его нехудожественным. Тот же дядюшка Хэм, висевший у наших родителей на стенке, вообще не пользовался метафорами. Можно спорить о том, литература это или беллетристика, но в любом случае мы имеем дело с художественным текстом. И для своего времени Хемингуэй был бесспорным новатором. Он пытался уйти от заезженной манеры письма и, надо отдать ему должное, в этом преуспел. Правда, была и оборотная сторона: слишком много авторов и не всегда удачно кинулись писать «телеграфным стилем». Надо помнить, что нет универсального средства, беспроигрышного метода «как надо писать». Свою манеру надо найти. Для начала хотя бы попытавшись избавиться от готовых форм, сидящих у нас в голове, вроде «лица, обрамленного». Нам кажется, что это правильно и красиво, потому что «так пишут в книжках». Но главный недостаток «красивостей» в том, что у более-менее искушенного читателя они настолько укоренены в сознании как штампы, что не производят желаемого нами эффекта, попросту говоря не цепляют. Изобрести свою собственную, абсолютно новую, свежую метафору или сравнение – невероятно трудно. Зачастую авторы почти машинально, бессознательно «мусолят» заезженные фразы и выражения, в итоге – пишут штампами. Это не самый страшный порок, но и не самое большое достижение.       Что же нам остается? Писать «некрасиво»? А почему, собственно, и нет? Существуют намеренные «корявости», «некрасивости», даже нарушения нормы, к которым авторы прибегают совершенно сознательно. Это прием, который чаще всего бьет без промаха: на все необычное, странное, неправильное, нарушающее наши обыденные представления, мы реагируем немедленно. И умелый автор пользуется этим, чтобы «зацепить» читателя. «Корявый» текст запоминается лучше, чем «гладкий» и «красивый». И в этой кажущейся «корявости», опять же, если она не случайна и идет не от неграмотности или неумения, а от владения разными стилями письма, от способности играть словами, в этой «корявости» – есть своя красота. И настоящая художественность.       На умелого автора нужен и умелый читатель. Обычно опыт помогает отличить «корявость» как прием от корявости как неумения. Для этого нам нужно лучше знать литературу двадцатого и двадцать первого века. Особенности нашей образовательной системы таковы, что в школе нас редко учат воспринимать литературу как непрерывный процесс, как движение вперед, как развитие. В нас в лучшем случае напихают кое-какие знания главных шедевров девятнадцатого века, к которым потом прибавится «Мастер и Маргарита», да, может быть, «Тихий Дон». Итог – то самое убеждение, что было у меня: литература – это когда красиво. Но фокус в том, что в двадцать первом веке уже нельзя писать так, как писали в девятнадцатом, если, конечно, это не стилизация или пародия. У этих жанров свои законы, мы их касаться не будем. Еще нелепее – сравнивать, скажем, «Эмму» Джейн Остин с «Миссис Даллоуэй» Вирджинии Вульф на предмет того, что «лучше написано». Оба романа написаны великолепно, но – по-разному. Пушкин для своего времени был новатором, но современный поэт, который вздумает всерьез писать про «перси» и «ланиты», вызовет разве что улыбку и вздох: ну, не Пушкин! Но дело-то в том, что ему и не надо быть Пушкиным! Ему надо быть собой. Маяковский не менее велик, чем Пушкин, – и велик именно тем, что нашел свой поэтический язык. Впрочем, мы живем в такие времена, когда нельзя уже писать «как Маяковский». Ужас и прелесть литературы в том, что она не застывает на одном месте, а движется вперед, приемы и находки, которые еще вчера были нарушением штампов, сегодня сами становятся штампами.       Мы также должны удалить из своего лексикона слова «нравится – не нравится». Если мы хотим непредвзято оценить текст, мы не должны рассуждать о том, что «я не люблю Пушкина». Мы должны попробовать выловить из текста Пушкина приемы. Понять, как Пушкин строит текст. Тогда мы сможем увидеть, как приемы меняются с течением времени, и поймем, почему Маяковский строит текст не так, как Пушкин.       Казалось бы, все это – высоколобое литературоведение и чистой воды теория. А между тем построение текста – чертовски увлекательная штука. Когда мы начинаем понимать законы этого построения, овладеваем материалом, научаемся играть словами – это дает невероятную свободу. Ведь на самом деле автор в тексте – царь и бог. Он может все. При условии, что точно знает, как. Вы можете соединить в одном абзаце несколько стилей, можете сделать яркую речевую характеристику каждого героя (чтобы избежать частого ощущения, что все персонажи говорят одинаково, и все – как автор), можете написать одну главу под Карамзина, а вторую – под Сашу Соколова. И это касается не только пародии и стилизации, о которых мы решили не говорить. Любой текст – это игра. Надо просто уметь играть.       И вот тут нам пригождается знание теории. Вы никогда не задумывались, почему в театральных институтах бедных режиссеров все пять лет терзают историей мирового театра? Потому что, не зная этой истории, вы не можете видеть развитие театра, не можете по-настоящему понять его современное состояние. Не говоря уже о том, что вы рискуете крупно сесть в лужу, «изобретя» какой-нибудь прием и только на премьере услышав от критика или просто от культурного зрителя, что этот прием был изобретен за сто лет до вас каким-нибудь Мейерхольдом.       Видеть развитие литературы как процесс необходимо, если вы хотите выработать свой стиль. Конечно, если ваш кумир, скажем, Пелевин, и вы ничего не признаете, кроме Пелевина, вы можете всю жизнь писать в его манере – и это тоже будет выбор. Вы также имеете полное право не признавать никакую другую писательскую манеру. Другое дело, что лучше бы о существовании этих других манер хотя бы догадываться. Впрочем, и тут все на ваше усмотрение. Жить и творить в шорах – спокойно и удобно, но, может быть, не слишком интересно.       Одним словом, идея не нова. Чем больше вы знаете, тем больший простор открывается перед вами. Знания – не только сила, но и свобода. Прежде всего творческая. А истинная свобода – в том, чтобы не только обрести ее самому, но и признать за другим. Тут мы опять возвращаемся к пресловутому «нравится – не нравится». Не стоит ждать, что ваша писательская манера, даже выработанная потом и кровью, будет нравиться всем. И также не следует подходить с критериями своей манеры к чужим работам. Довод «так писать нельзя, потому что я так не пишу» – несерьезен. Повторюсь, все мы люди. У всех нас бывает большое искушение причесать окружающих под нашу гребенку. А если они не хотят причесываться, мы злимся или обижаемся. И совершенно напрасно. Пытаясь «выправить» чужой текст под наши представления о красоте, которые, естественно, кажутся нам самыми верными, мы лишаем себя такого интересного путешествия в чужой художественный мир. Он может коренным образом отличаться от нашего, бросать вызов всем нашим литературным представлениям, но это не означает, что автором он менее выстрадан.       Уметь строить текст – это не писать «правильно» и тем более «красиво». Это – писать по-разному. Владеть разными техниками. Уметь играть словами. Находить каждый раз «ход», который в данном контексте будет наиболее подходящим и сильным, который «зацепит» читателя. Не бояться «корявостей» и «неправильностей», которые вы, осознавая как «корявости» и «неправильности», сознательно включаете в текст вместо заезженных штампов. Умея строить текст, вы сумеете видеть построение чужих текстов. И у вас уже не потянется рука в публичную бету исправлять то, что, на ваш взгляд, «некрасиво» или «не литературно». Возьмите «Котлован» Платонова и попробуйте его «отбетить». Что вы получите в итоге? Скучный и банальный текст. Пропадет то, ради чего произведение было создано – новый, невиданный ранее стиль, полный «корявостей» и «неправильностей», текст «нечитаемый», если подходить к нему с меркой девятнадцатого века. Но текст потрясающий по своей силе и смелости, если взглянуть на него как на принципиально новое слово в развитии литературы начала двадцатого века.       Разумеется, я говорю только о серьезных и тщательно проработанных текстах. Если ваше умение строить текст таково, что вы считаете себя вправе судить о чужих текстах и тем более выступать в качестве редактора, вы должны уметь отличать прием от случайности, сознательный «ход» от ошибки или неточности. Для этого не следует с первой же строки первого же предложения кидаться в публичную бету. Хороший редактор сначала читает весь текст до конца, чтобы уяснить для себя писательскую манеру, говоря уличным языком, «въехать» в текст. Не в его содержание, а в его стиль. И только тогда возвращается к началу, чтобы уже не прочесть, а вычитать – на предмет ошибок и опечаток. Что делать, если текст в процессе написания и вам не с чем сравнить первую и единственную пока главу? Почитайте другие работы автора, чтобы понять, как он пишет. Манера письма может меняться, но вы в любом случае сможете для себя нарисовать стилистический «портрет» автора хотя бы в общих чертах. А главное – никогда не считайте себя умнее автора. Не потому, что это дурной тон, но потому, что вы рискуете сильно ошибиться.       Конечно, для удовлетворения своего тщеславия мы всегда можем заняться поучением «юных авторов» и наставлением их на путь истинный. На мой взгляд, времяпровождение сомнительное, но судить не мне: педагогическая жилка во мне никогда не была развита. Я предпочитаю зрелые тексты, которые мне интересны (даже в случае, если авторская манера мне не близка, мне всегда любопытно ее наблюдать). Если же я выступаю как бета, я никогда не вношу стилистических правок, разве что вижу явную ошибку из серии «он облокотился о стену». Написала – и подумала. А ведь и так можно сказать, например, в пародийном, «стебном» тексте. И опять мы упираемся в стиль. Стиль – это умение находить единственно возможные в данном контексте слова. Понять контекст – ваша первая задача, если уж вы взялись за неблагодарное дело править автора.       Контекст – в сущности, и есть та внутренняя логика текста, с которой я так носилась выше. Уж простите мне эту филологическую сентиментальность, но каждый текст – живой организм. Он функционирует по своим внутренним законам. Умелый автор этими законами управляет, даже если читатель этого не замечает. Дело редактора сложнее: понять, как же автор это делает. Тогда мы избежим нелепых ситуаций, когда интересную авторскую находку, пусть даже «а-ля Платонов», не в меру активный грамотей правит на какой-нибудь жуткий штамп вроде того самого «лица, обрамленного».       Вообще наша задача уяснить для себя раз и навсегда: в построении текста нет и не может быть четких ограничений по принципу «надо так, а не иначе». Забудьте слово «надо» вместе со словами «нравится» и «не нравится». Текст строится так, как надо автору. И как надо самому тексту. Пишущие люди знают, что на определенном этапе работа выходит из-под контроля, начинает «жить своей жизнью». Это не метафора и не преувеличение. Хорошо сделанный текст обретает гармонию формы и содержания. И тогда они начинают влиять друг на друга: форма диктует содержание, содержание – форму. Когда автор говорит: «Вот не хотел так писать, а оно само написалось», он не лукавит. Это значит, что текст зажил и стал развиваться согласно своей внутренней логике. Вторгаться в это можно, но не следует. Редактируя текст, вы можете переписать его заново, так, как, с вашей точки зрения, правильно и красиво. Но этот текст перестанет быть текстом того автора, который его изначально создавал. В лучшем случае, он станет вашим. В худшем – потеряет форму и жизнь. В любом случае, это уже не редактура и к редактуре никакого отношения не имеет.       Лично для меня в искусстве не существует ни запретных тем, ни запретных приемов. Вы можете написать матерный текст. Как известно, наши великие этим грешили. Но Пушкин, помимо матерных стихов, мог писать в любом из существовавших на тот момент литературных стилей: романтическом, реалистическом, фантастическом, сентиментальном. Если вы, помимо матерной формы изложения, способны с таким же мастерством работать в другой манере, если ваш мат становится художественным приемом, если он оправдан логикой текста, морщить нос и говорить о «нелитературности» могут только ханжи.       Приемлемо все, что внутренне оправдано. То самое когда нельзя по-другому. Когда слово на своем месте.       Научиться расставлять слова по своим местам – значит научиться писать. Писать – значит владеть словами и использовать их как материал для построения текста. Читать – значит быть отзывчивым к построению, к логике, которая им управляет.       Мне кажется, что всему этому можно и нужно учиться. Причем постоянно. С каждым новым текстом – заново. Нет ничего глупее, чем сравнивать авторов между собой по принципу «лучше – хуже», особенно авторов, работающих в разной манере. Хм. А существуют ли авторы, работающие в одной манере? Оставим в стороне явление эпигонства, оставим стилизацию как жанр. Вся прелесть в том, что авторская манера – неповторима. Больше того, у одного автора манера может меняться от работы к работе. Это происходит тогда, когда текст сам ведет автора, а автор не боится за ним идти.       И напоследок. Никогда не спорьте с автором. Не потому, что автор всегда прав. А потому, что, когда автор по-настоящему работал над текстом, текст зажил своей жизнью, обрел единство содержания и формы, внутреннюю гармонию. Когда она достигнута, то, независимо от того, нравится вам произведение или нет, отвечает оно вашим представлениям о Прекрасном или не отвечает, нарушать ее нельзя. Это как карточный домик. Потянешь за один край – рухнет все. Начнешь корежить форму – деформируется содержание. Начнешь переделывать содержание – потечет форма. Как говорится: что сделано, то сделано. Когда текст создан – он создан. Хорошо ли, плохо ли, красиво ли, некрасиво. Он таков, каков есть. Вы можете создать заново другой текст. Но этот другой текст и заживет по-другому, у него будет другая логика.       Если же вас угораздило начать спорить с автором, будьте готовы к тому, что победителем из этого спора вы никогда не выйдете. И автор не выйдет. Когда текст сработан, сделан по-настоящему (опять же, мы не берем в расчет «юных авторов»), единственным победителем всегда останется он, этот самый текст. В природе «правильно» то, что естественно. У каждого текста есть своя природа и есть то, что естественно для этой природы.       Поэтому вместо того, чтобы поучать профанов от искусства, которым мы все равно никогда не втемяшим в голову наши представления о красоте и правильности, или устраивать бесполезные холивары на тему «вот так можно сказать, а вот так нельзя», нам стоит попробовать проникнуть в эту самую природу текста, в его внутренний мир. Попробовать увидеть его жизнь, законы этой жизни. Это во всяком случае более интересный и более творческий процесс. А главное – он проходит каждый раз по-новому. Сколько текстов – столько и способов построения.       Каждый раз, с новым текстом и новым автором, заново учиться игре слов – по-моему, это то, ради чего вообще существует литература.